No, I am not imagining things at all. But it seems to me that a lot of time is wasted by not speaking the truth—by beating about the bush instead of coming straight out with things.” “And you do not like the waste of time. No, you like to come straight to the point. You like the direct method. Eh bien, I will give it to you, the direct method. I will ask you the meaning of certain words that I overheard on the journey from Syria. I had got out of the train to do what the English call ‘stretch the legs’ at the station of Konya. Your voice and the Colonel’s, Mademoiselle, they came to me out of the night. You said to him, ‘Not now. Not now. When it’s all over. When it’s behind us.’ What did you mean by those words, Mademoiselle?” She asked very quietly, “Do you think I meant—murder?” “It is I who am asking you, Mademoiselle.” She sighed—was lost a minute in thought. Then, as though rousing herself, she said: “Those words had a meaning, Monsieur, but not one that I can tell you. I can only give you my solemn word of honour that I had never set eyes on this man Ratchett in my life until I saw him on this train.” “And—you refuse to explain those words?” “Yes, if you like to put it that way—I refuse. They had to do with—with a task I had undertaken.” “A task that is now ended?” “What do you mean?” “It is ended, is it not?” “Why should you think so?” “Listen, Mademoiselle, I will recall to you another incident. 

  – Нет, вовсе не фантазия. И мне кажется, мы тратим время попусту – скрываем правду, кружимся вокруг да около, вместо того чтобы прямо и откровенно перейти к делу.– А вы не любите тратить время попусту? Вы любите хватать быка за рога? Вам нравятся откровенность и прямота? Что ж, буду действовать с излюбленной вами прямотой и откровенностью и спрошу, что означают некоторые фразы, которые я случайно подслушал по пути из Сирии. В Конье я вышел из вагона, как говорят англичане, «порастянуть ноги». Было тихо, я услышал голоса – ваш и полковника. Вы говорили ему: «Сейчас не время. Когда все будет кончено… И это будет позади…» Что означали ваши слова, мадемуазель?
   – Вы думаете, я имела в виду убийство? – спокойно спросила она.– Здесь вопросы задаю я, мадемуазель.Она вздохнула и задумалась.– В этих словах был свой смысл, мсье, – сказала она через минуту, словно очнувшись от сна, – но какой – этого я вам сказать не могу. Могу только дать честное слово, что я и в глаза не видела Рэтчетта, пока не села в поезд.– Так… Значит, вы отказываетесь объяснить эти слова? – Да… Если вам угодно поставить вопрос так отказываюсь. Речь шла об… об одном деле, которое я взялась выполнить. – И вы его выполнили? – Что вы хотите сказать?– Вы его выполнили, верно? – Какие основания у вас так думать?-Послушайте меня, мадемуазель.Я напомню вам еще один случай.
There was a delay to the train on the day we were to reach Stamboul. You were very agitated, Mademoiselle. You, so calm, so self-controlled. You lost that calm.” “I did not want to miss my connection.” “So you said. But, Mademoiselle, the Orient Express leaves Stamboul every day of the week. Even if you had missed the connection it would only have been a matter of twenty-four hours’ delay.” Miss Debenham for the first time showed signs of losing her temper. “You do not seem to realise that one may have friends awaiting one’s arrival in London, and that a day’s delay upsets arrangements and causes a lot of annoyance.” “Ah, it is like that? There are friends awaiting your arrival? You do not want to cause them inconvenience?” “Naturally.” “And yet—it is curious—” “What is curious?” “On this train—again we have a delay. And this time a more serious delay, since there is no possibility of sending a telegram to your friends or of getting them on the long—the long—” “Long distance? The telephone, you mean.” “Ah, yes, the portmanteau call, as you say in England.” Mary Debenham smiled a little in spite of herself. “Trunk call,” she corrected. “Yes, as you say, it is extremely annoying not to be able to get any word through, either by telephone or by telegraph.”
 В тот день, когда мы должны были прибыть в Стамбул, поезд запаздывал. И это вас очень волновало, мадемуазель. Вы, обычно такая спокойная и сдержанная, потеряли всякое самообладание.– Я боялась опоздать на пересадку.– Так вы говорили. Но ведь Восточный экспресс, мадемуазель, отправляется из Стамбула ежедневно. Даже если бы вы опоздали на поезд, вы задержались бы только на одни сутки. Мэри Дебенхэм впервые проявила признаки нетерпения: – Вы, кажется, не понимаете, что человека могут ждать друзья, и его опоздание на сутки расстраивает все планы и может повлечь за собой массу неудобств. – Ах так, значит, дело было в этом? Вас ждали друзья, и вы не хотели причинить им неудобства?– Вот именно.– И все же это странно…– Что странно?– Мы садимся в Восточный экспресс – и снова опаздываем. На этот раз опоздание влечет за собой куда более неприятные последствия: отсюда нельзя ни послать телеграмму вашим друзьям, ни предупредить их по этому, как… это по-английски, междуно… международному телефону?– По междугородному телефону, вы хотите сказать?– Ну, да. Мэри Дебенхэм невольно улыбнулась:– Вполне с вами согласна, это очень неприятно, когда не можешь предупредить своих ни телеграммой, ни по телефону.
And yet, Mademoiselle, this time your manner is quite different. You no longer betray the impatience. You are calm and philosophical.” Mary Debenham flushed and bit her lip. She no longer felt inclined to smile. “You do not answer, Mademoiselle?” “I am sorry. I did not know that there was anything to answer.” “Your change of attitude, Mademoiselle.” “Don’t you think that you are making rather a fuss about nothing, M. Poirot?” Poirot spread out his hands in an apologetic gesture. “It is perhaps a fault with us detectives. We expect the behaviour to be always consistent. We do not allow for changes of mood.” Mary Debenham made no reply. “You know Colonel Arbuthnot well, Mademoiselle?” He fancied that she was relieved by the change of subject. “I met him for the first time on this journey.” “Have you any reason to suspect that he may have known this man Ratchett?” She shook her head decisively. “I am quite sure he didn’t.” “Why are you sure?” “By the way he spoke.” “And yet, Mademoiselle, we found a pipe-cleaner on the floor of the dead man’s compartment. And Colonel Arbuthnot is the only man on the train who smokes a pipe.” He watched her narrowly, but she displayed neither surprise nor emotion, merely said: “Nonsense. It’s absurd. Colonel Arbuthnot is the last man in the world to be mixed up in a crime—especially a theatrical kind of crime like this.” It was so much what Poirot himself thought that he found himself on the point of agreeing with her. He said instead: “I must remind you that you do not know him very well, Mademoiselle.”


  – И все же, мадемуазель, на этот раз вы ведете себя совсем иначе. Вы ничем не выдаете своего нетерпения. Вы полны философского спокойствия. Мэри Дебенхэм вспыхнула, закусила губу и посерьезнела. – Вы мне не ответили, мадемуазель. – Извините. Я не поняла, на что я должна отвечать. – Чем вы объясните такую перемену в своем поведении, мадемуазель?– А вам не кажется, что вы делаете из мухи слона, мсье Пуаро? Пуаро виновато развел руками: – Таков общий недостаток всех сыщиков. Мы всегда ищем логику в поведении человека. И не учитываем смен настроения. Мэри Дебенхэм не ответила.– Вы хорошо знаете полковника Арбэтнота, мадемуазель? Пуаро показалось, что девушку обрадовала перемена темы.– Я познакомилась с ним во время этого путешествия. – У вас есть основания подозревать, что он знал Рэтчетта? Она покачала головой: – Я совершенно уверена, что он его не знал.– Почему вы так уверены?– Он мне об этом говорил.– И тем не менее, мадемуазель, на полу в купе убитого мы нашли ершик. А из всех пассажиров трубку курит только полковник.Пуаро внимательно следил за девушкой. Однако на лице ее не отразилось никаких чувств. – Чепуха. Нелепость, – сказала она, – никогда не поверю, что полковник Арбэтнот может быть замешан в преступлении, особенно таком мелодраматичном, как это. Пуаро и сам думал примерно так же, поэтому он чуть было не согласился с девушкой. Однако вместо этого сказал:– Должен вам напомнить, мадемуазель, что вы недостаточно хорошо знаете полковника.
 She shrugged her shoulders. “I know the type well enough.” He said very gently: “You still refuse to tell me the meaning of those words: ‘When it’s behind us’?” She replied coldly, “I have nothing more to say.” “It does not matter,” said Hercule Poirot. “I shall find out.” He bowed and left the compartment, closing the door after him. “Was that wise, my friend?” asked M. Bouc. “You have put her on her guard—and through her, you have put the Colonel on his guard also.” “Mon ami, if you wish to catch a rabbit you put a ferret into the hole, and if the rabbit is there—he runs. That is all I have done.” They entered the compartment of Hildegarde Schmidt. The woman was standing in readiness, her face respectful but unemotional. Poirot took a quick glance through the contents of the small case on the seat. Then he motioned to the attendant to get down the bigger suitcase from the rack. “The keys?” he said. “It is not locked, Monsieur.” Poirot undid the hasps and lifted the lid. “Aha!” he said, and turning to M. Bouc, “You remember what I said? Look here a little moment!” On the top of the suitcase was a hastily rolled-up brown Wagon Lit uniform.


Она пожала плечами:– Мне хорошо знакомы люди этого склада.– Вы по-прежнему отказываетесь объяснить мне значение слов: «Когда это будет позади»? – спросил Пуаро подчеркнуто вежливо.– Мне больше нечего вам сказать, – холодно ответила она. – Это не имеет значения, – сказал Пуаро, – я сам все узнаю.Он отвесил поклон и вышел из купе, закрыв за собой дверь.– Разумно ли вы поступили, мой друг? – спросил мсье Бук. – Теперь она будет начеку, а следовательно, и полковник тоже будет начеку. – Друг мой, когда хочешь поймать кролика, приходится запускать в нору хорька. И если кролик в норе – oн выбежит. Так я и сделал.Они вошли в купе Хильдегарды Шмидт. Горничная стояла в дверях: она встретила посетителей почтительно и совершенно спокойно. Пуаро быстро осмотрел содержимое маленького чемоданчика. Затем знаком приказал проводнику достать с полки большой сундук. – Ключи у вас? – спросил он горничную. – Сундук открыт, господин.Пуаро расстегнул ремни и поднял крышку.– Ага, – сказал он, обернувшись к мсье Буку. – Вы помните, что я вам говорил? Взгляните-ка сюда! На самом верху сундука лежала небрежно свернутая коричневая форма проводника спальных вагонов. 
 The stolidity of the German woman underwent a sudden change. “Ach!” she cried. “That is not mine. I did not put it there. I have never looked in that case since we left Stamboul. Indeed, indeed, it is true!” She looked from one to another of the men pleadingly. Poirot took her gently by the arm and soothed her. “No, no, all is well. We believe you. Do not be agitated. I am sure you did not hide the uniform there as I am sure that you are a good cook. See. You are a good cook, are you not?” Bewildered, the woman smiled in spite of herself, “Yes, indeed, all my ladies have said so. I—” She stopped, her mouth open, looking frightened again. “No, no,” said Poirot. “I assure you all is well. See, I will tell you how this happened. This man, the man you saw in Wagon Lit uniform, comes out of the dead man’s compartment. He collides with you. That is bad luck for him. He has hoped that no one will see him. What to do next? He must get rid of his uniform. It is now not a safeguard, but a danger.” His glance went to M. Bow and Dr. Constantine, who were listening attentively. “There is the snow, you see. The snow which confuses all his plans. Where can he hide these clothes? All the compartments are full. No, he passes one whose door is open, showing it to be unoccupied. It must be the one belonging to the woman with whom he has just collided. He slips in, removes the uniform and jams it hurriedly into a suitcase on the rack. It may be some time before it is discovered.” “And then?” said M. Bouc. “That we must discuss,” Poirot said with a warning glance. He held up the tunic.


 Флегматичная немка всполошилась. – Ой! – закричала она. – Это не мое! Я ничего подобного сюда не клала. Я не заглядывала в сундук с тех пор, как мы выехали из Стамбула. Поверьте мне, я вас не обманываю, – и она умоляюще переводила глаза с одного мужчины на другого. Пуаро ласково взял ее за руку, пытаясь успокоить: – Пожалуйста, не беспокойтесь. Мы вам верим. Не волнуйтесь. Я так же убежден в том, что вы не прятали форму, как и в том, что вы отличная кухарка. Ведь вы отличная кухарка, правда? Горничная была явно озадачена, однако невольно расплылась в улыбке:– Это правда, все мои хозяйки так говорили. Я… – она запнулась, открыла рот, и на лице ее отразился испуг.– Не бойтесь, – сказал Пуаро. – У вас нет никаких оснований беспокоиться. Послушайте, я расскажу вам, как это произошло. Человек в форме проводника выходит из купе убитого. Он сталкивается с вами в коридоре. Он этого не ожидал. Ведь он надеялся, что его никто не увидит. Что делать? Необходимо куда-то девать форму, потому что, если раньше она служила ему прикрытием, теперь она может только выдать его. Пуаро посмотрел на мсье Бука и доктора Константина, те внимательно слушали его.– Поезд стоит среди сугробов. Метель спутала все планы преступника. Где спрятать форму? Все купе заняты. Впрочем, нет, не все: он проходит мимо открытого купе – там никого нет. Наверное, его занимает женщина, с которой он только что столкнулся в коридоре. Забежав в купе, он быстро сбрасывает форму и засовывает ее в сундук на верхней полке в надежде, что ее не скоро обнаружат. – А что потом? – спросил мсье Бук. – Над этим нам надо еще подумать, – сказал Пуаро и многозначительно посмотрел на своего друга.Он поднял тужурку. 
 A button, the third down, was missing. Poirot slipped his hand into the pocket and took out a conductor’s pass-key, used to unlock the doors of the compartments. “Here is the explanation of how one man was able to pass through locked doors,” said M. Bouc. “Your questions to Mrs. Hubbard were unnecessary. Locked or not locked, the man could easily get through the communicating door. After all, if a Wagon Lit uniform, why not a Wagon Lit key?” “Why not indeed?” returned Poirot. “We might have known it, really. You remember that Michel said that the door into the corridor of Mrs. Hubbard’s compartment was locked when he came in answer to her bell.” “That is so, Monsieur,” said the conductor. “That is why I thought the lady must have been dreaming.” “But now it is easy,” continued M. Bouc. “Doubtless he meant to relock the communicating door, also, but perhaps he heard some movement from the bed and it startled him.” “We have now,” said Poirot, “only to find the scarlet kimono.” “True. And these last two compartments are occupied by men.” “We will search all the same.” “Oh! assuredly. Besides, I remember what you said.” Hector MacQueen acquiesced willingly in the search. “I’d justas soon you did,” he said with a rueful smile. “I feel I’m definitely the most suspicious character on the train. You’ve only got to find a will in which the old man left me all his money, and that’ll just about fix things.” M. Bouc bent a suspicious glance upon him. “That’s only my fun,” added MacQueen hastily. “He’d never have left me a cent, really. I was just useful to him—languages and so on. You’re likely to be out of luck, you know, if you don’t speak anything but good American. I’m no linguist myself, but I know what I call Shopping and Hotel—snappy bits in French and German and Italian.” His voice was a little louder than usual. It was as though he were slightly uneasy over the search in spite of his expressed willingness. Poirot emerged.  Третьей пуговицы снизу недоставало. Засунув руку в карман тужурки, Пуаро извлек оттуда железнодорожный ключ: такими ключами проводники обычно открывают купе. – А вот вам и объяснение, почему наш проводник мог проходить сквозь закрытые двери, – сказал мсье Бук. – Вы зря спрашивали миссис Хаббард, была ее дверь закрыта или нет: этот человек все равно мог пройти через нее. В конце-то концов, раз уж он запасся формой, отчего бы ему не запастись и железнодорожным ключом?– В самом деле, отчего? – спросил Пуаро. – Нам давно Следовало об этом догадаться. Помните, Мишель еще сказал, что дверь в купе миссис Хаббард была закрыта, когда он пришел по ее вызову?– Так точно, мсье, – сказал проводник, – поэтому я и подумал, что даме это померещилось.– Зато теперь все проясняется, – продолжал мсье Бук. – Он наверняка хотел закрыть и дверь в соседнее купе, но, очевидно, миссис Хаббард зашевелилась, и это его спугнуло.– Значит, – сказал Пуаро, – сейчас нам остается только найти красное кимоно.– Правильно, но два последних купе занимают мужчины. – Все равно будем обыскивать.– Безусловно! Ведь я помню, что вы говорили.Гектор Маккуин охотно предоставил в их распоряжение свои чемоданы.– Наконец-то вы за меня принялись, – сказал он с невеселой улыбкой. – Я, безусловно, самый подозрительный пассажир во всем поезде. Теперь вам остается только обнаружить завещание, где старик оставил мне все деньги, и делу конец. Мсье Бук недоверчиво посмотрел на секретаря.– Шутка, – поспешил сказать Маккуин. – По правде говоря, он, конечно, не оставил бы мне ни цента. Я был ему полезен языки, знаете ли, и всякая такая штука, – но не более того. Если говоришь только по-английски, да и то с американским акцентом, тебя, того и гляди, обжулят. Я и сам не такой уж полиглот, но в магазинах и отелях могу объясниться по-французски, по-немецки и по-итальянски. Маккуин говорил несколько громче обычного. Хотя он охотно согласился на обыск, ему, видно, было несколько не по себе.В коридор вышел Пуаро.
Nothing,” he said. “Not even a compromising bequest!” MacQueen sighed. “Well, that’s a load off my mind,” he said humorously. They moved on to the last compartment. The examination of the luggage of the big Italian and of the valet yielded no result. The three men stood at the end of the coach looking at each other. “What next?” said M. Bouc. “We will go back to the dining-car,” said Poirot. “We know now all that we can know. We have the evidence of the passengers, the evidence of their baggage, the evidence of our eyes. ... We can expect no further help. It must be our part now to use our brains.” He felt in his pocket for his cigarette case. It was empty. “I will join you in a moment,” he said. “I shall need the cigarettes. This is a very difficult, a very curious, affair. Who wore that scarlet kimono? Where is it now? I wish I knew. There is something in this case—some factor—that escapes me! It is difficult because it has been made difficult. But we will discuss it. Pardon me a moment.” He went hurriedly along the corridor to his own compartment. He had, he knew, a further supply of cigarettes in one of his valises. He got it down and snapped back the lock. Then he sat back on his heels and stared. Neatly folded on the top of the case was a thin scarlet silk kimono embroidered with dragons. “So,” he murmured. “It is like that. A defiance. Very well, I take it up.”


 – Ничего не нашли, – сказал он, – даже завещания в вашу пользу и то не нашли. Маккуин вздохнул.– Просто гора с плеч, – с усмешкой сказал он.Перешли в соседнее купе. Осмотр пожитков верзилы итальянца и лакея не дал никаких результатов. Мужчины остановились в конце коридора и переглянулись.– Что же дальше? – спросил мсье Бук.– Вернемся в вагон-ресторан, – сказал Пуаро. – Мы узнали все, что можно. Выслушали показания пассажиров, осмотрели багаж, сами кое-что увидели. Теперь нам остается только хорошенько подумать.Пуаро полез в карман за портсигаром. Портсигар был пуст. – Я присоединюсь к вам через минуту, – сказал он. – Мне понадобятся сигареты. Дело это очень путаное и необычное. Кто был одет в красное кимоно? Где оно сейчас? Хотел бы я знать. Есть в этом деле какая-то зацепка, какая-то деталь, которая ускользает от меня. Дело это путаное, потому что его нарочно запутали. Сейчас мы все обсудим. Подождите меня одну минутку.И Пуаро быстро прошел по коридору в свое купе. Он помнил, что в одном из чемоданов у него лежат сигареты. Сняв с полки чемодан, он щелкнул замком. И тут же попятился, в изумлении таращась на чемодан.В чемодане на самом верху лежало аккуратно свернутое красное кимоно, расшитое драконами.– Ага, – пробормотал он, – вот оно что. Вызов. Что ж, принимаю его.
  1. Bouc. and Dr. Constantine were talking together when Poirot entered the dining-car. M. Bouc was looking depressed. “Le voilà,” said the latter when he saw Poirot. Then he added, as his friend sat down, “Ifyou solve this case, mon cher, I shall indeed believe in miracles!” “It worries you, this case?” “Naturally it worries me. I cannot make head or tail of it.” “I agree,” said the doctor. He looked at Poirot with interest. “To be frank,” he said, “I cannot see what you are going to do next.” “No!” said Poirot thoughtfully. He took out his cigarette case and lit one of his tiny cigarettes. His eyes were dreamy. “That, to me, is the interest of this case,” he said. “We are cut off from all the normal routes of procedure. Are these people whose evidence we have taken speaking the truth, or lying? We have no means of finding out—except such means as we can devise ourselves. It is an exercise, this, of the brain.” “That is all very fine,” said M. Bouc. “But what have you to go upon?” “I told you just now. We have the evidence of the passengers and the evidence of our own eyes.” “Pretty evidence—that of the passengers! It told us just nothing at all.” Poirot shook his head. “I do not agree, my friend. The evidence of the passengers gave us several points of interest.” “Indeed,” said M. Bouc sceptically. “I did not observe it.” “That is because you did not listen.” “Well, tell me, what did I miss?” “I will just take one instance—the first evidence we heard, that of the young MacQueen. He uttered, to my mind, one very significant phrase.” “About the letters?” “No, not about the letters.
Часть третья
Эркюль Пуаро усаживается поудобнее и размышляет
Глава первая
 Когда Пуаро вошел в вагон, мсье Бук и доктор Константин оживленно переговаривались. Вид у мсье Бука был подавленный.– А вот и он, – сказал мсье Бук, увидев Пуаро, а когда тот сел рядом, добавил: – Если вы распутаете это дело, я и впрямь поверю в чудеса. – Значит, оно не дает вам покоя? – Конечно, не дает. Я до сих пор ничего в нем не понимаю.– И я тоже, – сказал доктор, с любопытством поглядывая на Пуаро. – Честно говоря, я просто не представляю, что же нам делать дальше.– Вот как, – рассеянно сказал Пуаро.Он вынул портсигар, закурил. Глаза его отражали работу мысли. – Это-то меня и привлекает, – сказал он. – Обычные методы расследования нам недоступны. Скажем, мы выслушали показания этих людей, но как знать, говорят они правду или лгут? Проверить их обычными способами мы не можем, значит, нам надо самим изобрести способ их проверить. А это требует известной изобретательности ума. – Все это очень хорошо, – сказал мсье Бук, – но вы же не располагаете никакими сведениями.– Я вам уже говорил, что располагаю показаниями пассажиров, да и сам я тоже кое-что увидел.– Показания пассажиров мало чего стоят. Мы от них ничего не узнали.Пуаро покачал головой: – Я не согласен с вами, мой друг. В показаниях пассажиров было несколько интересных моментов.– Неужели? – недоверчиво спросил мсье Бук. – Я этого не заметил.– Это потому, что вы плохо слушали.– Хорошо, тогда скажите мне, что я пропустил?– Я приведу только один пример – показания первого свидетеля, молодого Маккуина. Он, на мой взгляд, произнес весьма знаменательную фразу.– Это о письмах.– Нет, не о письмах. 
As far as I can remember, his words were: ‘We travelled about. Mr. Ratchett wanted to see the world. He was hampered by knowing no languages. I acted more as a courier than a secretary.’ ” He looked from the doctor’s face to that of M. Bouc. “What? You still do not see? That is inexcusable—for you had a second chance again just now when he said, ‘You’re likely to be out of luck if you don’t speak anything but good American.’ ” “You mean—?” M. Bouc still looked puzzled.Ah, it is that you want it given to you in words of one syllable. Well, here it is! M. Ratchett spoke no French. Yet, when the conductor came in answer to his bell last night, it was a voice speaking in French that told him that it was a mistake and that he was not wanted. It was, moreover, a perfectly idiomatic phrase that was used, not one that a man knowing only a few words ofFrench would have selected. ‘Ce n’est rien Je me suis trompé.’ ” “It is true,” cried Constantine excitedly. “We should have seen that! I remember your laying stress on the words when you repeated them to us. Now I understand your reluctance to rely upon the evidence of the dented watch.


 Насколько я помню, он сказал так: «Мы разъезжали вместе. Мистеру Рэтчетту хотелось поглядеть свет. Языков он не знал, и это ему мешало. Я был у него скорее гидом и переводчиком, чем секретарем». – Он перевел взгляд с доктора на мсье Бука. – Как? Неужели вы так и не поняли? Ну, это уже непростительно, ведь всего несколько минут назад вам представился еще один случай проявить наблюдательность. Он сказал: «Если говоришь только по-английски, да и то с американским акцентом, тебя, того и гляди, обжулят».
   – Вы хотите сказать… – все еще недоумевал мсье Бук.
   – А вы хотите, чтоб я вам все разжевал и в рот положил? Хорошо, слушайте: мистер Рэтчетт не говорил по-французски. И тем не менее, когда вчера ночью проводник пришел по его вызову, ему ответили по-французски, что произошла ошибка и чтобы он не беспокоился. Более того, ответили, как мог ответить только человек, хорошо знающий язык, а не тот, кто знает по-французски всего несколько слов: «Се n'est rien. Je me suis trompe».– Правильно! – воскликнул доктор Константин. – И как только мы не заметили! Я помню, что вы особо выделили эти слова, когда пересказывали нам эту сцену. Теперь я понимаю, почему вы не хотели брать в расчет разбитые часы.
Already, at twenty-three minutes to one, Ratchett was dead—” “And it was his murderer speaking!” finished M. Bouc impressively. Poirot raised a deprecating hand. “Let us not go too fast. And do not let us assume more than we actually know. It is safe, I think, to say that at that time—twenty-three minutes to one—some other person was in Ratchett’s compartment, and that that person either was French or could speak the French language fluently.” “You are very cautious, mon vieux—” “One should advance only a step at a time. We have no actual evidence that Ratchett was dead at that time.” “There is the cry that awakened you.” “Yes, that is true.” “In one way,” said M. Bouc thoughtfully, “this discovery does not affect things very much. You heard someone moving about next door. That someone was not Ratchett, but the other man. Doubtless he is washing blood from his hands, clearing up after the crime, burning the incriminating letter. Then he waits till all is still, and, when he thinks it is safe and the coast is clear, he locks and chains Ratchett’s door on the inside, unlocks the communicating door through into Mrs. Hubbard’s compartment and slips out that way. In fact, it is exactly as we thought, with the difference that Ratchett was killed about half an hour earlier and the watch put on to a quarter past one to create an alibi.”  Ведь без двадцати трех минут час Рэтчетт был мертв…– А значит, говорил не он, а его убийца! – эффектно закончил мсье Бук. Не беспокойтесь. Я ошибся.Пуаро предостерегающе поднял руку:– Не будем забегать вперед! И прежде всего давайте в своих предположениях исходить только из того, что мы досконально знаем. Я думаю, мы можем с уверенностью сказать, что без двадцати трех час в купе Рэтчетта находилось постороннее лицо и что это лицо или было французом по национальности, или бегло говорило по-французски.– Вы слишком осторожны, старина. – Мы должны продвигаться вперед постепенно, шаг за шагом. У меня нет никаких доказательств, что Рэтчетт был в это время мертв.– Но вспомните, вы же проснулись от крика. – Совершенно верно.– С одной стороны, – продолжал мсье Бук задумчиво, – это открытие не слишком меняет дело. Вы слышали, что в соседнем купе кто-то ходит. Так вот, это был не Рэтчетт, а другой человек. Наверняка он смывал кровь с рук, заметал следы преступления, жег компрометирующее письмо. Потом он переждал, пока все стихнет, и, когда, наконец, решил, что путь открыт, запер дверь Рэтчетта изнутри на замок и на цепочку, открыл дверь, ведущую в купе миссис Хаббард, и выскользнул через нее. То есть все произошло именно так, как мы и думали, с той только разницей, что Рэтчетта убили на полчаса раньше, а стрелки часов передвинули, чтобы обеспечить преступнику алиби.
 “Not such a famous alibi,” said Poirot. “The hands of the watch pointed to 1.15—the exact time when the intruder actually left the scene of the crime.” “True,” said M. Bouc, a little confused. “What then does the watch convey to you?” “If the hands were altered—I say if—then the time at which they were set must have a significance. The natural reaction would be to suspect anyone who had a reliable alibi for the time indicated—in this case, 1.15.” “Yes, yes,” said the doctor. “That reasoning is good.” “We must also pay a little attention to the time the intruder entered the compartment. When had he an opportunity of doing so? Unless we are to assume the complicity of the real conductor, there was only one time when he could have done so—during the time the train stopped at Vincovci. After the train left Vincovci the conductor was sitting facing the corridor, and whereas any one of the passengers would pay little attention to a Wagon Lit attendant, the one person who would notice an impostor is the real conductor. But during the halt at Vincovci the conductor is out on the platform. The coast is clear.” “And by our former reasoning, it must be one of the passengers,” said M. Bouc. “We come back to where we were. Which of them?” Poirot smiled. “I have made a list,” he said. “If you like to see it, it will perhaps refresh your memory.”
  – Не слишком надежное алиби, – сказал Пуаро. – Стрелки показывают 1.15, то есть именно то время, когда непрошеный гость покинул сцену преступления.
   – Верно, – согласился мсье Бук, слегка смутившись. – Ну, хорошо, о чем говорят вам эти часы?
   – Если стрелки были передвинуты, я повторяю – если, тогда время, которое они указывают, должно иметь значение. И естественно было бы подозревать всех, у кого есть надежное алиби именно на это время – на 1.15.
   – Согласен с вами, мсье, – сказал доктор. – Это вполне логично.
   – Нам следует обратить внимание и на то, когда непрошеный гость вошел в купе. Когда ему представился случай туда проникнуть? У него была только одна возможность сделать это во время стоянки поезда в Виньковцах, если только он не был заодно с настоящим проводником. После того как поезд отправился из Виньковцов, проводник безвыходно сидел в коридоре, и, тогда как ни один из пассажиров не обратил бы внимание на человека в форме проводника, настоящий проводник обязательно заметил бы самозванца. Во время стоянки в Виньковцах проводник выходит на перрон, а значит, путь открыт.– Следовательно, отталкиваясь от ваших прежних выводов, это должен быть один из пассажиров, – сказал мсье Бук. – Мы возвращаемся к тому, с чего начали. Который же из них? Пуаро усмехнулся.– Я составил список, – сказал он. – Если угодно, просмотрите его, это, возможно, освежит вашу память.
 The doctor and M. Bouc pored over the list together. It was written out neatly in a methodical manner in the order in which the passengers had been interviewed.HECTOR MACQUEEN, American subject, Berth No. 6, Second Class. Motive—Possibly arising out of association with dead man? Alibi—From midnight to 2 A.M. (Midnight to 1.30 vouched for by Col. Arbuthnot, and 1. 15 to 2 vouched for by conductor.) Evidence against him—None. Suspicious circumstances—None. CONDUCTOR PIERRE MICHEL, French subject. Motive—None. Alibi—From midnight to 2 A.M. (Seen by H. P. in corridor at same time as voice spoke from Ratchett’s compartment at 12.37. From 1 A.M. to 1.16 vouched for by other two conductors.) Evidence against him—None. Suspicious circumstances—The Wagon Lit uniform found is a point in his favor since it seems to have been intended to throw suspicion on him. EDWARD MASTERMAN, English subject, Berth No. 4, Second Class. Motive—Possibly arising out of connection with deceased, whose valet he was. Alibi—From midnight to 2 A.M. (Vouched for by Antonio Foscarelli.) Evidence against him of suspicious circumstances—None, except that he is the only man of the right height or size to have worn the Wagon Lit uniform. On the other hand, it is unlikely that he speaks French well. MRS. HUBBARD, American subject, Berth No. 3, First Class. Motive—None. Alibi—From midnight to 2 A.M.—None. Evidence against her or suspicious circumstances—Story of man in her compartment is substantiated by the evidence of Hardman and that of the woman Schmidt.  Доктор и мсье Бук склонились над списком. На листках четким почерком были выписаны имена всех пассажиров в той последовательности, в какой их допрашивали.1. Гектор Маккуин: американский подданный. Место № 6. Второй класс. Мотивы: могли возникнуть в процессе общения с убитым.Алиби: с 12 до 2 пополуночи (с 12 до 1.30 подтверждает полковник Арбэтнот; с 1.15 до 2-проводник).Улики: никаких.Подозрительные обстоятельства: никаких.2. Проводник Пьер Мишель: французский подданный. Мотивы: никаких. Алиби: с 12 до 2 пополуночи (Э. П. видел его в коридоре в 12.37-в то же самое время, когда из купе Рэтчетта раздался голос. С 1 до 1.16 его алиби подтверждают два других проводника).Улики: никаких.Подозрительные обстоятельства: найденная нами форма проводника говорит скорее в его пользу, так как, судя по всему, была подкинута, чтобы подозрения пали на него.3. Эдуард Мастермэн: английский подданный. Место № 4. Второй класс.Мотивы: могли возникнуть в процессе общения с убитым, у которого он служил лакеем.Алиби: с 12 до 2 (подтверждается Антонио Фоскарелли).Улики: никаких, за исключением того, что ему, единственному из мужчин в вагоне, подходит по размеру форма проводника. С другой стороны, он вряд ли хорошо говорит по-французски.4. Миссис Хаббард: американская подданная. Место № 3. Первый класс.Мотивы: никаких.Алиби: с часу до двух – никакого.Улики, подозрительные обстоятельства: рассказ о мужчине, вторгшемся посреди ночи в ее купе, подтверждается показаниями Хардмана и горничной Шмидт.
GRETA OHLSSON, Swedish subject, Berth No. 10, Second Class. Motive—None. Alibi—From midnight to 2 A.M. (Vouched for by Mary Debenham.) Note: Was last to see Ratchett alive. PRINCESS DRAGOMIROFF, Naturalised French subject, Berth No. 14, First Class. Motive—Was intimately acquainted with Armstrong family, and godmother to Sonia Armstrong. Alibi—from midnight to 2 A.M. (Vouched for by conductor and maid.) Evidence against her or suspicious circumstances—None. COUNT ANDRENYI, Hungarian subject, Diplomatic passport, Berth No. 13, First Class. Motive—None. Alibi—Midnight to 2 A.M. (Vouched for by conductor—this does not cover period from 1 to 1.15.) COUNTESS ANDRENYI, As above, Berth 12. Motive—None. Alibi—Midnight to 2 A.M Took trional and slept. (Vouched for by husband. Trional bottle in her cupboard.) COLONEL ARBUTHNOT, British subject, Berth No. 15, First Class. Motive—None. Alibi—Midnight to 2 A.M. Talked with MacQueen till 1.30. Went to own compartment and did not leaveit. (Substantiated by MacQueen and conductor.) Evidence against him or suspicious circumstances—Pipe-cleaner. CYRUS HARDMAN, American subject, Berth No. 16. Motive—None known. Alibi—Midnight to 2 A.M. Did not leave compartment. (Substantiated by conductor except for period 1 to 1.15.) Evidence against him or suspicious circumstances—None. ANTONIO FOSCARELLI, American subject (Italian by birth), Berth No. 5, Second Class.  5. Грета Ольсон: шведская подданная. Место № 10. Второй класс. Мотивы: никаких.Алиби: с 12 до 2 (подтверждается Мэри Дебенхэм).Примечание: последняя видела Рэтчетта живым.6. Княгиня Драгомирова: натурализованная подданная Франции. Место № 14. Первый класс.Мотивы: была близким другом семьи Армстронгов и крестной матерью Сони Армстронг. Алиби: с 12 до 2 (подтверждается показаниями проводника и горничной).Улики, подозрительные обстоятельства: никаких.7. Граф Андрени: венгерский подданный. Дипломатический паспорт. Место № 13. Первый класс.Мотивы: никаких.Алиби: с 12 до 2 (подтверждается проводником, за исключением краткого периода с 1 до 1.16).8. Графиня Андрени то же самое. Место № 12.Мотивы: никаких.Алиби с 12 до 2 пополуночи (приняла трионал и уснула. Подтверждается показаниями мужа. В шкафчике стоит пузырек с трионалом).9. Полковник Арбэтнот: подданный Великобритании. Место № 15. Первый класс.Мотивы: никаких.Алиби; с 12 до 2 пополуночи (разговаривал с Маккуином до 1.30. Потом пошел к себе в купе и не выходил оттуда. Подтверждается показаниями Маккуина и проводника).Улики, подозрительные обстоятельства: ершик для трубки.10. Сайрус Хардман: американский подданный. Место № 16. Первый класс.Мотивы: неизвестны.Алиби: с 12 до 2 пополуночи не выходил из купе (подтверждается показаниями Маккуина и проводника).Улики, подозрительные обстоятельства: никаких.11. Антонио Фоскарелли: подданный США (итальянского происхождения). Место № 5. Второй класс.
Motive—None known. Alibi—Midnight to 2 A.M. (Vouched for by Edward Masterman.) Evidence against him or suspicious circumstances—None, except that weapon used might be said to suit his temperament (Vide M. Bouc.) MARY DEBENHAM, British subject, Berth No. 11, Second Class. Motive—None Alibi—Midnight to 2 A.M. (Vouched for by Greta Ohlsson.) Evidence against him or suspicious circumstances—conversation overheard by H. P., and her refusal to explain it. HILDEGARDE SCHMIDT, German subject, Berth No. 8, Second Class. Motive—None. Alibi—Midnight to 2 A.M. (Vouched for by conductor and her mistress.) Went to bed. Was aroused by conductor at 12.38 approx. and went to mistress.NOTE:—The evidence of the passengers is supported by the statement of the conductor that no one entered or left Mr. Ratchett’s compartment from midnight to 1 o’clock (when he himself went into the next coach) and from 1.15 to 2 o’clock. “That document, you understand,” said Poirot, “is a mere précis of the evidence we heard, arranged in that way for convenience.” With a grimace, M. Bouc handed it back. “It is not illuminating,” he said. “Perhaps you may find this more to your taste,” said Poirot, with a slight smile as he handed him a second sheet of paper.   Мотивы: неизвестны.Алиби: с 12 до 2 пополуночи (подтверждается показаниями Эдуарда Мастермэна).Улики, подозрительные обстоятельства; никаких, за исключением того, что убийство совершено оружием, которое мог бы применить, по мнению мсье Бука, человек его темперамента. 12. Мэри Дебенхэм: подданная Великобритании. Место № 11.Второй класс. Мотивы: никаких.Алиби: с 12 до 2 пополуночи (подтверждается показаниями Греты Ольсон).Улики, подозрительные обстоятельства: разговор, подслушанный Эркюлем Пуаро; ее отказ объяснить вышеупомянутый разговор.13. Хильдегарда Шмидт: подданная Германии. Место № 7. Второй класс.Мотивы: никаких.Алиби: с 12 до 2 пополуночи (подтверждается показаниями проводника и княгини Драгомировой). После чего легла спать. Приблизительно в 12.38 ее разбудил проводник, и она пошла к своей хозяйке. Примечание: показания пассажиров подтверждают показания проводника. Проводник утверждает, что никто не входил в купе Рэтчетта и не выходил из него с 12 до 1 (когда проводник ушел в соседний вагон) и с 1.15 до 2.– Этот документ, как видите, – сказал Пуаро, – всего лишь краткий перечень тех показаний, которые мы выслушали. Я их изложил по порядку для вящего удобства.Мсье Бук, пожав плечами, вернул листок Пуаро.– Ваш список нисколько не проясняет дела, – сказал он.– Может, этот придется вам больше по вкусу? – сказал Пуаро и, чуть заметно улыбнувшись, вручил ему другой список.
On the paper was written:
1. The handkerchief marked with the initial H. Whose is it? 2. The pipe-cleaner. Was it dropped by Colonel Arbuthnot? Or by someone else? 3. Who wore the scarlet kimono? 4. Who was the man or woman masquerading in Wagon Lit uniform? 5. Why do the hands of the watch point to 1.15? 6. Was the murder committed at that time? 7. Was it earlier? 8. Was it later? 9. Can we be sure that Ratchett was stabbed by more than one person? 10. What other explanation of his wounds can there be? Well, let us see what we can do,” said M. Bouc, brightening a little at this challenge to his wits. The handkerchief, to begin with. Let us by all means be orderly and methodical.” “Assuredly,” said Poirot, nodding his head in a satisfied fashion. M. Bouc continued somewhat didactically. The initial H is connected with three people—Mrs. Hubbard, Miss Debenham, whose second name is Hermione, and the maid Hildegarde Schmidt.” “Ah! And of those three?” “It is difficult to say. But I think I should vote for Miss Debenham. For all one knows she may be called by her second name and not her first. Also there is already some suspicion attaching to her. That conversation you overheard, mon cher, was certainly a little curious, and so is her refusal to explain it.” “As for me, I plump for the American,” said Dr. Constantine. “It is a very expensive handkerchief, that; and Americans, as all the world knows, do not care what they pay.” “So you both eliminate the maid?” asked Poirot.
Глава вторая
Десять вопросов
 На листке было написано:
   «Необходимо выяснить следующее:
   1. Платок с меткой Н. Кому он принадлежит?
   2. Ершик для чистки трубки. Кто обронил его? Полковник или кто-то другой?
   3. Кто был одет в красное кимоно?
   4. Кто переодевался в форму проводника?
   5. Почему стрелки часов указывают 1.15 пополуночи?
   6. Было ли убийство совершено в это время?
   7. Раньше?
   8. Позже?
   9. Можем ли мы быть уверены, что в убийстве Рэтчетта участвовал не один человек?
   10. Как же иначе можно объяснить характер ран?»
   – Давайте посмотрим, что тут можно сделать, – сказал мсье Бук, которого явно подбодрил этот вызов его умственным способностям. – Начнем хотя бы с платка. И давайте будем придерживаться самой строгой системы.– Безусловно, – закивал головой довольный Пуаро.Между тем мсье Бук назидательно продолжал:– Платок с меткой Н может принадлежать трем женщинам: миссис Хаббард, мисс Дебенхэм – ее второе имя Хермиона – и горничной Хильдегарде Шмидт. – Так. А кому из этих трех вероятнее всего? – Трудно сказать. По моему мнению, скорее всего мисс Дебенхэм. Вполне возможно, что ее называют не первым именем, а вторым. И потом, она и без того у нас на подозрении. Ведь разговор, который вы, мой друг, подслушали, был, без сомнения, несколько странным, не говоря уже о том, что она отказалась его объяснить.– Что касается меня, я голосую за американку, – сказал доктор. – Платок стоит целое состояние, а все знают, что американцы швыряются деньгами.– Значит, вы оба исключаете горничную? – спросил Пуаро.
Yes. As she herself said, it is the handkerchief of a member of the upper classes.” And the second question—the pipe-cleaner. Did Colonel Arbuthnot drop it, or somebody else?” “That is more difficult. The English, they do not stab. You are right there. I incline to the view that someone else dropped the pipe-cleaner—and did so to incriminate the long-legged Englishman.” “As you said, M. Poirot,” put in the doctor, “two clues is too much carelessness. I agree with M. Bouc. The handkerchief was a genuine oversight—hence none of the women will admit that it is hers. The pipe-cleaner is a faked clue. In support of that theory, you notice that Colonel Arbuthnot shows no embarrassment and admits freely to smoking a pipe and using that type of cleaner.” “You reason well,” said Poirot. “Question No. 3—Who wore the scarlet kimono!” went on M. Bouc. “As to that, I will confess I have not the slightest idea. Have you any views on the subject, Dr. Constantine?” “None.” “Then we confess ourselves beaten there. The next question has, at any rate, possibilities. Who was the man or the woman masquerading in Wagon Lit uniform? Well, one can list with certainty a number of people that it could not have been. Hardman, Colonel Arbuthnot, Foscarelli, Count Andrenyi and Hector MacQueen are all too tall. Mrs. Hubbard, Hildegarde Schmidt and Greta Ohlsson are too broad. That leaves the valet, Miss Debenham, Princess Dragomiroff and Countess Andrenyi—and none of them sounds likely! Greta Ohlsson in one case, and Antonio Foscarelli in the other, both swear that Miss Debenham and the valet never left their compartments.  – Да. Она сама сказала, что такой платок может принадлежать только очень богатой женщине.– Перейдем ко второму вопросу – ершику для трубки. Кто его обронил: полковник Арбэтнот или кто-нибудь другой?– На это ответить труднее. Вряд ли англичанин прибегнет к кинжалу. Тут вы правы. Я склонен думать, что ершик уронил кто-то другой для того, чтобы набросить тень на долговязого англичанина.– Как вы уже отметили, мсье Пуаро, – вставил доктор Константин, – две улики на одно преступление – в такую рассеянность как-то не верится. Я согласен с мсье Буком. Платок, так как никто не признает его своим, по всей вероятности, оставлен просто по недосмотру. Ершик же – явная фальшивка. В подтверждение этой теории я хочу обратить ваше внимание на то, что полковник Арбэтнот, не выказав никакого смущения, признал, что курит трубку и употребляет ершики такого типа.– Логично, – сказал Пуаро. – Вопрос номер три: кто был одет в красное кимоно? – продолжал мсье Бук. – Должен признаться, что по этому вопросу у меня нет никаких соображений. А у вас, доктор Константин?– Никаких. – Значит, тут нам обоим придется признать свое поражение. А вот относительно следующего вопроса можно хотя бы порассуждать. Кто этот человек (мужчина или женщина), который переодевался в форму проводника спальных вагонов? Тут мы, во всяком случае, можем исключить целый ряд людей, на которых она бы попросту не налезла: на Хардмана, полковника Арбэтнота, Фоскарелли, графа Андрени и на Гектора Маккуина – из-за большого роста; на миссис Хаббард, Хильдегарду Шмидт и Грету Ольсон – из-за толщины. Итак, остаются: лакей, мисс Дебенхэм, княгиня Драгомирова и графиня Андрени. Однако никто из них не вызывает подозрений. Грета Ольсон – в одном случае и Антонио Фоскарелли – в другом клянутся, что ни мисс Дебенхэм, ни лакей не выходили из купе.
 Hildegarde Schmidt swears that the Princess was in hers, and Count Andrenyi has told us that his wife took a sleeping draught. Therefore it seems impossible that it can be anybody—which is absurd!” “As our old friend Euclid says,” murmured Poirot. “It must be one of those four,” said Dr. Constantine. “Unless it is someone from outside who has found a hiding-place—and that we agreed was impossible.” M. Bouc had passed on to the next question on the list. “No. 5—Why do the hands of the broken watch point to 1.15? I can see two explanations of that. Either it was done by the murderer to establish an alibi, and afterwards, when he meant to leave the compartment, he was prevented by hearing people moving about; or else—wait—I have an idea coming—” The other two waited respectfully while M. Bouc struggled in mental agony. “I have it,” he said at last. “It was not the Wagon Lit murderer who tampered with the watch! It was the person we have called the Second Murderer—the left-handed person—in other words the woman in the scarlet kimono. She arrives later and moves back the hands of the watch in order to make an alibi for herself.” “Bravo said Dr. Constantine. “It is well imagined,that.” “In fact,” said Poirot, “she stabbed him in the dark, not realizing that he was dead already, but somehow deduced that he had a watch in his pyjama pocket, took it out, put back the hands blindly, and gave it the requisite dent.” M. Bouc looked at him coldly. “Have you anything better to suggest, yourself?” he asked. “At the moment—no,” admitted Poirot.


 Хильдегарда Шмидт утверждает, что княгиня находилась у себя, а граф Андрени уверяет, что его жена приняла снотворное. И выходит, что никто не надевал форму а это и вовсе нелепо.– Наверняка это был кто-то из последней четверки, – сказал доктор Константин. – Иначе придется признать, что кто-то посторонний прокрался в поезд и спрятался в укромном месте, а мы уже пришли к заключению, что это исключено.Мсье Бук перешел к следующему вопросу.– Номер пять: почему стрелки разбитых часов показывают 1.15? У меня есть два объяснения. Или их перевел убийца, чтобы обеспечить себе алиби: он собирался тут же уйти из купе, но ему помешал шум в коридоре, – или… Подождите… подождите… Я вот-вот разрешусь идеей.Пуаро и доктор почтительно ожидали, пока у мсье Бука в муках рождалась мысль.– Додумался, – сказал наконец мсье Бук. – Часы переставил не убийца в форме проводника. Их переставил человек, которого мы назвали Вторым Убийцей, – тот левша, или, другими словами, женщина в красном кимоно. Значит, дело было так: она приходит на место преступления позже и передвигает стрелки часов назад, чтобы обеспечить себе алиби.– Поздравляю! – воскликнул доктор Константин. – Отличная мысль!– У вас получается, – сказал Пуаро, – что женщина в красном кимоно наносит Рэтчетту удар в темноте, не зная, что он уже мертв, и тем не менее она каким-то образом догадывается, что у него в пижамном кармане лежат часы, вынимает их, вслепую переводит стрелки назад и даже ухитряется сделать на часах нужную вмятину.Мсье Бук неприязненно посмотрел на Пуаро.– А вы можете предложить что-нибудь лучшее? – спросил он. – В данный момент нет, – признался Пуаро.
 “All the same,” he went on, “I do not think you have either of you appreciated the most interesting point about that watch.” “Does question No. 6 deal with it?” asked the doctor. “To that question—Was the murder committed at that time, 1.15?—I answer No.” “I agree,” said M. Bouc. “’Was it earlier?’ is the next question. I say—Yes! You, too, doctor?” The doctor nodded. “Yes, but the question ‘Was it later?’ can also be answered in the affirmative. I agree with your theory, M. Bouc, and so, I think, does M. Poirot, although he does not wish to commit himself. The First Murderer came earlier than 1. 15, but the Second Murderer came after 1.15. And as regards the question of left-handedness, ought we not to take steps to ascertain which of the passengers is left-handed?” “I have not completely neglected that point,” said Poirot. “You may have noticed that I made each passenger write either a signature or an address. That is not conclusive, because some people do certain actions with the right hand and others with the left. Some write right-handed, but play golf left-handed. Still, it is something. Every person questioned took the pen in his or her right hand—with the exception of Princess Dragomiroff, who refused to write.” “Princess Dragomiroff—impossible,” said M. Bouc. “I doubt if she would have had the strength to inflict that left-handed blow,” said Dr. Constantine dubiously. ‘That particular wound had been inflicted with considerable force.” “More force than a woman could use?” “No, I would not say that. But I think more force than an elderly woman could display, and Princess Dragomiroff’s physique is particularly frail.”


И все же, продолжал он, – мне кажется, никто из вас не заметил самого интересного в этих часах.– Имеет ли к этому отношение вопрос номер шесть? – спросил доктор. – На вопрос, было ли совершено убийство в 1.15, указанное часами время, я отвечаю: нет. – Присоединяюсь к вам, – сказал мсье Бук. – Следующий вопрос: было ли убийство совершено раньше? Я отвечаю на него: да. Вы согласны со мной, доктор? Доктор кивнул.– Однако на вопрос, было ли убийство совершено позже, тоже можно ответить утвердительно. Я принимаю вашу теорию, мсье Бук, и думаю, что мсье Пуаро ее тоже принимает, хотя и не хочет связывать себе руки раньше времени. Первый Убийца пришел до 1.15, Второй-после 1.15. А так как одна из ран нанесена левой рукой, нам, наверное, следует выяснить, кто из пассажиров левша?– Я уже кое-что сделал для этого, – сказал Пуаро. – Вы, должно быть, заметили, что я просил каждого пассажира написать свою фамилию или адрес. Для окончательных выводов тут нет оснований, потому что есть люди, которые одно делают левой рукой, другое – правой. Некоторые пишут правой рукой, а в гольф играют левой. Но все же кое-что это дает. Все пассажиры брали авторучку в правую, за исключением княгини Драгомировой – она отказалась писать.– Княгиня Драгомирова! Да нет, это невозможно! – сказал мсье Бук.– Сомневаюсь, чтобы у нее хватило сил для этого, усомнился доктор Константин, – та рана нанесена с большой силой.– Значит, такой удар женщине не под силу?– Нет, этого я не сказал бы. Но я думаю, что женщине пожилой и в особенности такой тщедушной и хрупкой, как княгиня Драгомирова, это не под силу.
It might be a question of the influence of mind over body,” said Poirot. “Princess Dragomiroff has great personality and immense will-power. But let us pass from that for the moment.” “To questions Nos. 9 and 10? Can we be sure that Ratchett was stabbed by more than one person, and what other explanation of the wounds can there be? In my opinion, medically speaking, there can be no other explanation of those wounds. To suggest that one man struck first feebly and then with violence, first with the right hand and then with the left, and after an interval of perhaps half an hour inflicted fresh wounds on a dead body—well, it does not make sense.” “No,” said Poirot. “It does not make sense. And you think that two murderers do make sense?” “As you yourself have said, what other explanation can there be?” Poirot stared straight ahead of him. “That is what I ask myself,” he said. “That is what I never cease to ask myself.” He leaned back in his seat. “From now on, it is all here.” He tapped himself on the forehead. “We have thrashed it all out. The facts are all in front of us—neatly arranged with order and method. The passengers have sat here, one by one, giving their evidence. We know all that can be known—from outside ... He gave M. Bouc an affectionate smile. “It has been a little joke between us, has it not—this business of sitting back and thinking out the truth? Well, I am about to put my theory into practice—here before your eyes. You two must do the same. Let us all three close our eyes and think. ... “One or more of those passengers killed Ratchett. Which of them?”


 – А может быть, тут сыграла роль сила духа, преодолевающая телесную немощь? – сказал Пуаро. – Княгиня – яркая личность, и в ней чувствуется огромная сила воли. Однако давайте на время оставим эту тему.– Итак, вопросы номер девять и десять, – сказал доктор. – Можем ли мы с уверенностью утверждать, что в убийстве Рэтчетта участвовал один человек? Как иначе можно объяснить характер ран? С медицинской точки зрения я не вижу иного объяснения. Было бы чистейшей бессмыслицей предположить, что один и тот же человек сначала ударил Рэтчетта слабо, потом изо всех сил, сначала держал кинжал в левой руке, потом переложил его в правую и после этого еще добрых полчаса тыкал кинжалом в мертвое тело. Нет, нет, это противоречит здравому смыслу. – Да, – сказал Пуаро. – Противоречит. А версия о двух убийцах, по-вашему, не противоречит здравому смыслу?– Но ведь вы сами только что сказали: как же иначе все объяснить?Пуаро уставился в одну точку прямо перед собой.– Именно об этом я и думаю, думаю непрестанно, – добавил он и уселся поудобнее в кресле. – Начиная с этого момента все расследования будут происходить вот здесь, – постучал он себя по лбу. – Мы обсудили этот вопрос со всех сторон. Перед нами факты, изложенные систематично и по порядку. Все пассажиры прошли перед нами и один за другим давали показания. Мы знаем все, что можно было узнать извне. – И он дружески улыбнулся мсье Буку: – Мы с вами, бывало, любили пошутить, что главное-это усесться поудобнее и думать, пока не додумаешься до истины, не так ли? Что ж, я готов претворить теорию в практику – здесь, у вас на глазах. Вам двоим я предлагаю проделать то же самое. Давайте закроем глаза и подумаем… Один, а может, и не один из пассажиров убил Рэтчетта. Так вот, кто из них его убил?
It was quite a quarter of an hour before anyone spoke. M. Bouc and Dr. Constantine had started by trying to obey Poirot’s instructions. They had endeavoured to see through a maze of conflicting particulars to a clear and outstanding solution. M. Bouc’s thoughts had run something as follows: “Assuredly I must think. But as far as that goes I have already thought. ... Poirot obviously thinks that this English girl is mixed up in the matter. I cannot help feeling that that is most unlikely. ... The English are extremely cold. Probably it is because they have no figures. ... But that is not the point. It seems that the Italian could not have done it—a pity. I suppose the English valet is not lying when he said the other never left the compartment? But why should he! It is not easy to bribe the English; they are so unapproachable. The whole thing is most unfortunate. I wonder when we shall get out of this. There must be some rescue work in progress. They are so slow in these

countries ... it is hours before anyone thinks of doing anything. And the police of these countries, they will be most trying to deal with—puffed up with importance, touchy, on their dignity. They will make a grand affair of all this. It is not often that such a chance comes their way. It will be in all the newspapers. ...” And from there on, M. Bouc’s thoughts went along a well-worn course which they had already traversed some hundred times. Dr. Constantine’s thoughts ran thus: “He is queer, this little man. A genius?

Глава третья
Некоторые существенные детали
   Четверть часа прошло в полном молчании. Мсье Бук и доктор Константин поначалу следовали наставлениям Пуаро. Они пытались разобраться в путанице фактов и прийти к четкому, объясняющему все противоречия решению.
   Мысль мсье Бука шла примерно таким путем:
   «Безусловно, надо как следует подумать. Но ведь, по правде говоря, сколько можно думать… Пуаро определенно подозревает молодую англичанку. Явно ошибается. Англичанки слишком хладнокровные… А все потому, что они такие тощие… Но не буду отвлекаться. Похоже, что это не итальянец, а жаль… Уж не врет ли лакей, когда говорит, что Фоскарелли не выходил из купе? Но чего ради ему врать? Англичан трудно подкупить – к ним не подступишься. Вообще все сложилось до крайности неудачно. Интересно, когда мы отсюда выберемся? Должно
быть, какие-то спасательные работы все-таки ведутся. Но на Балканах не любят спешить… Пока они спохватятся, немало времени пройдет. Да и с их полицией не так-то просто договориться они тут такие чванные, чуть что, лезут в бутылку – им все кажется, что к ним относятся без должного почтения. Они раздуют это дело так, что не обрадуешься. Воспользуются случаем, раструбят во всех газетах…»
   С этого момента мысли мсье Бука снова пошли многажды проторенным путем.А доктор Константин думал:«Любопытный человечек. Кто он, гений? 
 Or a crank? Will he solve this mystery? Impossible—I can see no way out of it. It is all too confusing. ... Everyone is lying, perhaps. ... But even then, that does not help one. If they are all lying, it is just as confusing as if they were speaking the truth. Odd about those wounds. I cannot understand it. ... It would be easier to understand if he had been shot—after all, the term ‘gunman’ must mean that they shoot with a gun. A curious country, America. I should like to go there. It is so progressive. When I get home I must get hold of Demetrius Zagone—he has been to America, he has all the modern ideas. ... I wonder what Zia is doing at this moment. If my wife ever finds out—” His thoughts went on to entirely private matters. ... Hercule Poirot sat very still. One might have thought he was asleep. And then, suddenly, after a quarter of an hour’s complete immobility his eyebrows began to move slowly up his forehead. A little sigh escaped him. He murmured beneath his breath. “But after all, why not? And if so—why, if so, that would explain everything.” His eyes opened. They were green like a cat’s. He said softly: “Eh bien. I have thought. And you?” Lost in their reflections, both men started violently. “I have thought also,” said M. Bouc, just a shade guiltily. “But I have arrived at no conclusion. The elucidation of crime is your métier, not mine, my friend.” “I, too, have reflected with great earnestness,” said the doctor, unblushingly recalling his thoughts from certain pornographic details. “I have thought of many possible theories, but not one that really satisfies me.”


Или шарлатан? Разгадает он эту тайну? Вряд ли. Нет, это невозможно. Дело такое запутанное… Все они, наверное, врут… Но и это ничего нам не дает… Если они все врут, это так же запутывает дело, как если бы они все говорили правду. А еще эти раны, тут сам черт ногу сломит. Было бы гораздо проще понять, что к чему, если бы в него стреляли. Гангстеры всегда стреляют… Америка – любопытная страна. Хотелось бы мне туда съездить. Передовая страна. Прогресс везде и во всем. Дома надо будет обязательно повидаться с Деметриусом Загоне – он был в Америке и знает, что там и как. Интересно, что сейчас поделывает Зия? Если жена узнает…» И доктор переключился на личные дела. Эркюль Пуаро сидел неподвижно. Можно было подумать, что он спит. Просидев так четверть часа, он внезапно вскинул брови и испустил вздох, пробормотав себе под нос: – А почему бы и нет, в конце концов? А если так… ну да, если так, это все объясняет.Глаза его широко открылись, загорелись зеленым, как у кошки, огнем.– Так. Я все обдумал. А вы? – тихо сказал он.Собеседники, погруженные в собственные мысли, от неожиданности вздрогнули.– Я тоже думал, – смешался мсье Бук. – Но так и не пришел ни к какому выведу. В конце концов, раскрывать преступления ваша профессия, а не моя.– Я тоже со всей серьезностью думал над этим вопросом, – бессовестно сказал доктор, с трудом отрываясь от занимавших его воображение малопристойных картин. – У меня родилось множество самых разнообразных теорий, но ни одна из них меня полностью не удовлетворяет.
Poirot nodded amiably. His nod seemed to say: “Quite right. That is the proper thing to say. You have given me the cue I expected.” He sat very upright, threw out his chest, caressed his moustache and spoke in the manner of a practised speaker addressing a public meeting. “My friends, I have reviewed the facts in my mind, and have also gone over to myself the evidence of the passengers—with this result: I see, nebulously as yet, a certain explanation that would cover the facts as we know them. It is a very curious explanation, and I cannot be sure as yet that it is the true one. To find out definitely I shall have to make certain experiments. “I would like first to mention certain points which appear to me suggestive. Let us start with a remark made to me by M. Bouc in this very place on the occasion of our first lunch together on the train. He commented on the fact that we were surrounded by people of all classes, of all ages, of all nationalities. That is a fact somewhat rare at this time of year. The Athens-Paris and the Bucharest-Paris coaches, for instance, are almost empty. Remember also, the passenger who failed to turn up. He is, I think, significant. Then there aresome minor points that strike me as suggestive—for instance, the position of Mrs. Hubbard’s sponge-bag, the name of Mrs. Armstrong’s mother, the detective methods of M. Hardman, the suggestion of M. MacQueen that Ratchett himself destroyed the charred note we found, Princess Dragomiroff’s Christian name, and a grease spot on a Hungarian passport.” The two men stared at him. “Do they suggest anything to you, those points?” asked Poirot. “Not a thing,” said M. Bouc frankly. “And M. le docteur?” “I do not understand in the least what you are talking of.”  Пуаро одобрительно кивнул. Его кивок словно говорил:«Вы правы. Вам так и следовало сказать. Ваша реплика пришлась весьма кстати». Он приосанился, выпятил грудь, подкрутил усы и с ухватками опытного оратора, который обращается к большому – собранию, заговорил:– Друзья мои, я тоже перебрал в уме все факты, рассмотрел показания пассажиров и пришел к кое-каким выводам. У меня родилась некая теория, которая хотя еще и несколько расплывчата, но все же объясняет известные нам факты. Объяснение весьма необычное, и я не совсем в нем уверен. Чтобы проверить его, мне необходимо провести кое-какие опыты. Для начала я перечислю кое-какие детали, которые мне представляются существенными. Начну с замечания, которым обменялся со мной мсье Бук, когда мы в первый раз посетили вагон-ресторан. Он заметил, что здесь собрались представители самых разнообразных классов, возрастов и национальностей. А ведь в эту пору поезда обычно пустуют. Возьмите, к примеру, вагоны АФИНЫ-ПАРИЖ и БУХАРЕСТ-ПАРИЖтам едут по одному, по два пассажира, не больше. Вспомните, что один пассажир так и не объявился. А это, на мой взгляд, весьма знаменательно. Есть и другие детали, более мелкие, но весьма существенные. К примеру, местоположение сумочки миссис Хаббард, фамилия матери миссис Армстронг, сыскные методы мистера Хардмана, предположение Маккуина, что Рэтчетт сам сжег найденную им записку, имя княгини Драгомировой и жирное пятно на венгерском паспорте. Собеседники уставились на Пуаро.– Вам эти детали ничего не говорят? – спросил Пуаро.– Абсолютно ничего, – честно признался мсье Бук.– А вам, господин доктор?– Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.
  1. Bouc, meanwhile, seizing upon the one tangible thing his friend had mentioned, was sorting through the passports. With a grunt he picked up that of Count and Countess Andrenyi and opened it. “Is this what you mean? This dirty mark?” “Yes. It is a fairly fresh grease spot. You notice where it occurs?” “At the beginning of the description of the Count’s wife—her Christian name, to be exact. But I confess that I still do not see the point.” “I am going to approach it from another angle. Let us go back to the handkerchief found at the scene of the crime. As we stated not long ago, three people are associated with the letter H: Mrs. Hubbard, Miss Debenham and the maid, Hildegarde Schmidt. Now let us regard that handkerchief from another point of view. It is, my friends, an extremely expensive handkerchief—an objet de luxe, hand-made, embroidered in Paris. Which of the passengers, apart from the initial, was likely to own such a handkerchief? Not Mrs. Hubbard, a worthy woman with no pretensions to reckless extravagance in dress. Not Miss Debenham—that class of Englishwoman has a dainty linen handkerchief, not an expensive wisp of cambric costing perhaps two hundred francs. And certainly not the maid. But there are two women on the tram who would be likely to own such a handkerchief. Let us see if we can connect them in any way with the letter H. The two women I refer to are Princess Dragomiroff—” “Whose Christian name is Natalia,” put in M. Bouc ironically. “Exactly. And her Christian name, as I said just now, is decidedly suggestive. The other woman is Countess Andrenyi. And at once something strikes us—” “You!”
 Тем временем мсье Бук, ухватившись за единственную упомянутую его другом вещественную деталь, перебирал паспорта. Хмыкнув, он вытащил из пачки паспорт графа и графини Андрени и раскрыл его.
   – Вы об этом говорили? О грязном пятне?
   – Да. Это очень свежее жирное пятно. Вы обратили внимание, где оно стоит?
   – Там, где приписана жена графа, точнее говоря, в начале ее имени. Впрочем, должен признаться, я все еще не понимаю, к чему вы ведете?
   – Что ж, подойдем к вопросу с другого конца. Вернемся к платку, найденному на месте преступления. Как мы с вами недавно установили, метку Н могли иметь три женщины: миссис Хаббард, мисс Дебенхэм и горничная Хйльдегарда Шмидт. А теперь взглянем на этот платок с другой точки зрения. Ведь это, мои друзья, очень дорогой платок, objet de luxe ручной работы, вышитый в парижской мастерской. У кого из пассажирок – если на минуту отвлечься от метки – может быть такой платок?
 Уж конечно не у миссис Хаббард, женщины вполне почтенной, но никак не претендующей на элегантность.
   И не у мисс Дебенхэм, потому что англичанки ее круга обычно пользуются тонкими льняными платками, а не покупают батистовые фитюльки по двести франков штука.
   И уж конечно не у горничной. Однако в поезде есть две женщины, у которых может быть такой платок. Давайте посмотрим, имеют ли они какое-то отношение к букве Н. Я говорю о княгине Драгомировой.
   – Которую зовут Natalia, – язвительно вставил мсье Бук.
   – Вот именно. Ее имя, как я уже говорил, решительно наводит на подозрения. Вторая женщина – это графиня Андрени. И здесь нам сразу же бросается в глаза…
   – Не нам, а вам…
 “Me, then. Her Christian name on her passport is disfigured by a blob of grease. just an accident, anyone would say. But consider that Christian name. Elena. Suppose that, instead of Elena, it were Helena. That capital H could be turned into a capital E and then run over the small e next to it quite easily—and then a spot of grease dropped to cover up the alteration.” “Helena!” cried M. Bouc. “It is an idea, that.” “Certainly it is an idea! I look about for any confirmation, however slight, of my idea—and I find it. One of the luggage labels on the Countess’s baggage is slightly damp. It is one that happens to run over the first initial on top of the case. That label has been soaked off and put on again in a different place.” “You begin to convince me,” said M. Bouc. “But the Countess Andrenyi—surely—” “Ah, now, mon vieux, you must turn yourself round and approach an entirely different angle of the case. How was this murder intended to appear to everybody? Do not forget that the snow has upset all the murderer’s original plan. Let us imagine, for a little minute, that there is no snow, that the train proceeded on its normal course. What, then, would have happened? “The murder, let us say, would still have beendiscovered in all probability at the Italian frontier early this morning. Much of the same evidence would have been given to the Italian police. The threatening letters would have been produced by M. MacQueen; M. Hardman would have told his story; Mrs. Hubbard would have been eager to tell how a man passed through her compartment; the button would have been found.


 – Отлично, значит, мне. На ее имени стоит жирное пятно. Простая случайность, скажете вы. Но вспомните, что ее имя Елена. Предположим, что ее зовут не Елена, a Helena. Большое Н легко превратить в большое Е и росчерком присоединить к нему маленькое «е», а затем, чтобы скрыть эти манипуляции, посадить на паспорт жирное пятно.
   – Helena! – воскликнул мсье Бук. – А это мысль!
   – И еще какая. Я ищу подтверждения своей догадки, хотя бы самого незначительного, и нахожу его. Во время обыска одна из наклеек на чемодане графини оказывается чуть влажной. Именно та, которая закрывает начало ее имени, вытисненного на крышке. Значит, наклейку отмочили и переклеили на другое место.
   – Вы меня почти убедили, – сказал мсье Бук. – Но чтобы графиня Андрени… да нет…
   – Ах, старина, вы должны перестроиться и посмотреть на это дело с другой точки зрения. Подумайте, как должно было предстать это убийство миру. И не забывайте, что заносы разрушили изначальные планы убийцы. Давайте на минуту представим себе, что заносов нет и поезд следует по расписанию. Что бы произошло в таком случае? Убийство, по всей вероятности, открылось бы ранним утром на итальянской границе. Итальянская полиция выслушала бы почти те же самые показания. Мистер Маккуин предъявил бы письма с угрозами, мистер Хардман изложил бы свою историю, миссис Хаббард также горела бы желанием рассказать, как ночью в ее купе проник мужчина, точно так же нашли бы пуговицу с форменной тужурки проводника.
 I imagine that two things only would have been different. The man would have passed through Mrs. Hubbard’s compartment just before one o’clock—and the Wagon Lit uniform would have been found cast off in one of the toilets.” “You mean?” “I mean that the murder was planned to look like an outside job. It would have been presumed that the assassin had left the train at Brod where it is timed to arrive at 0.58. Somebody would probably have passed a strange Wagon Lit conductor in the corridor. The uniform would be left in a conspicuous place so as to show clearly just how the trick had been played. No suspicion would have attached to the passengers. That, my friends, was how the affair was intended to appear to the outside world. “But the accident to the train changes everything. Doubtless we have here the reason why the man remained in the compartment with his victim so long. He was waiting for the train to go on. But at last he realised that the train was not going on. Different plans would have to be made. The murderer would now be known to be still on the train.” “Yes, yes,” said M. Bouc impatiently. “I see all that. But where does the handkerchief come in?” “I am returning to it by a somewhat circuitous route. To begin with, you must realise that the threatening letters were in the nature of a blind. They might have been lifted bodily out of an indifferently written American crime novel. They are not real. They are, in fact, simply intended for the police.


Но, как я думаю. Две вещи от этого бы изменились: мужчина проник бы в купе миссис Хаббард до часу ночи, и форму проводника нашли бы в одном из туалетов…
   – Вы хотите сказать…
   – Я хочу сказать, что по плану это убийство должно было предстать как дело рук некоего неизвестного, забравшегося в поезд. Тогда предположили бы, что убийца сошел в Броде, куда поезд прибывает в 0.58. Кто-нибудь из пассажиров, вероятно, столкнулся бы в коридоре с незнакомым проводником, форма была бы брошена на видном месте – так, чтобы никаких сомнений не оставалось в том, как все было проделано. И никому и в голову не пришло бы подозревать пассажиров. Так, друзья мои, должно было предстать это убийство окружающему миру. Однако непредвиденная остановка смешала все карты. Вот почему убийца так долго оставался в купе со своей жертвой. Он ждал отправления поезда. Потом он понял, что поезд дальше не пойдет. И ему пришлось менять планы на ходу, потому что теперь станет ясно, что убийца в поезде.
   – Конечно, конечно, – нетерпеливо прервал его мсье Бук. – Это я понимаю. Но при чем тут платок?
   – Я возвращаюсь к платку, но окольным путем. А сначала вы должны понять, что письма с угрозами придуманы для отвода глаз. Их целиком и полностью заимствовали из какого-нибудь стереотипного американского детектива. Это явная подделка. Они просто-напросто предназначались для полиции. 
 What we have to ask ourselves is: ‘Did they deceive Ratchett?’ On the face of it, the answer seems to be No. His instructions to Hardman seem to point to a definite ‘private’ enemy, of whose identity he was well aware. That is, if we accept Hardman’s story as true. But Ratchett certainly received one letter of a very different character—the one containing a reference to the Armstrong baby, a fragment of which we found in his compartment. In case Ratchett had not realised it sooner, this was to make sure that he understood the reason of the threats against his life. That letter, as I have said all along, was not intended to be found. The murderer’s first care was to destroy it. This, then, was the second hitch in his plans. The first was the snow, the second was our reconstruction of that fragment. “That the note was destroyed so carefully can mean only one thing. There must be on the train someone so intimately connected with the Armstrong family that the finding of that note would immediately direct suspicion upon that person. “Now we come to the other two clues that we found. I pass over the pipe-cleaner. We have already said a good deal about that. Let us pass on to the handkerchief. Taken at its simplest it is a clue which directly incriminates someone whose initial is H, and it was dropped there unwittingly by that person.”


 Мы должны спросить себя: «Обманули ли эти письма Рэтчетта?» Судя по всему, мы скорее всего должны ответить на этот вопрос отрицательно: инструктируя Хардмана, Рэтчетт будто бы указал на вполне определенного врага, личность которого ему хорошо известна. Конечно, если принять рассказ Хардмана на веру. Однако мы знаем наверняка, что Рэтчетт получил всего одно письмо, и притом совершенно другого характера, – письмо с упоминанием о Дейзи Армстронг, клочок которого мы нашли в его купе. Если Рэтчетт раньше этого не понимал, письмо, несомненно, должно было ему объяснить, за что ему собираются мстить. Это письмо, как я сразу сказал, не предназначалось для посторонних глаз. Убийца первым делом позаботился его уничтожить. И вот тут-то он просчитался во второй раз. В первый раз ему помешали заносы, во второй – то, что нам удалось восстановить текст на клочке сожженного письма. То, что эту записку так старались уничтожить, могло означать лишь одно: в поезде находится лицо, настолько близкое семейству Армстронгов, что если бы записку нашли, подозрение прежде всего пало бы именно на это лицо. Теперьперейдем к двум найденным нами уликам. Не буду останавливаться на ершике. Мы уже достаточно говорили о нем. Перейдем прямо к платку. Проще всего предположить, что платок нечаянно обронила женщина, чье имя начинается с буквы Н, и что это улика, прямо устанавливающая ее участие в преступлении.
 “Exactly,” said Dr. Constantine. “She finds out that she has dropped the handkerchief and immediately takes steps to conceal her Christian name.” “How fast you go! You arrive at a conclusion much sooner than I would permit myself to do.” “Is there any other alternative?” ‘Certainly there is. Suppose, for instance, that you have committed a crime and wish to cast the blame for it on someone else. Well, there is on the train a certain person connected intimately with the Armstrong family—a woman. Suppose, then, that you leave there a handkerchief belonging to that woman. She will be questioned, her connection with the Armstrong family will be brought out—et voilà: motive—and an incriminating article of evidence.” “But in such a case,” objected the doctor, “the person indicated, being innocent, would not take steps to conceal her identity.” “Ah, really? That is what you think? That is, truly, the opinion of the police court. But I know human nature, my friend, and I tell you that, suddenly confronted with the possibility of being tried for murder, the most innocent person will lose his head and do the most absurd things. No, no, the grease spot and the changed label do not prove guilt—they only prove that the Countess Andrenyi is anxious for some reason to conceal her identity.” “What do you think her connection with the Armstrong family can be?


– Вот именно, – сказал доктор Константин. – Эта женщина обнаруживает, что потеряла платок, и принимает меры, чтобы скрыть свое имя.– Не торопитесь! Я никогда не позволяю себе спешить с выводами.– А у вас есть другая версия?– Конечно, есть. К примеру, предположим, что вы совершили преступление и хотите бросить тень на другое лицо Между прочим, в поезде находится лицо, близкое к семье Армстронгов. Предположим, что вы роняете на месте преступления платок, принадлежащий этой женщине… Ее начинают допрашивать, устанавливают, что она состоит в родстве с семьей Армстронгов, – и вот вам, пожалуйста, и мотивы, и вещественное доказательство.  – В таком случае, – возразил доктор, – к чему вышеупомянутой особе, если она ни в чем не виновна, скрывать свою личность?– Вы в самом деле так думаете? Такой ход мыслей часто бывает у суда. Но я хорошо знаю человеческую натуру, мой друг, и я должен вам сказать, что даже самые невинные люди теряют голову и делают невероятные глупости, если их могут заподозрить в убийстве. Нет, нет, и жирное пятно на паспорте, и переклеенная наклейка доказывают не вину графини Андрени, а лишь то, что по каким-то причинам она не хочет, чтобы мы установили ее личность.– А какое отношение, по-вашему, она может иметь к Армстронгам? 
She has never been in America, she says.” “Exactly, and she speaks English with a foreign accent, and she has a very foreign appearance which she exaggerates. But it should not be difficult to guess who she is. I mentioned just now the name of Mrs. Armstrong’s mother. It was ‘Linda Arden,’ and she was a very celebrated actress—among other things a Shakespearean actress. Think of As You Like It, with the Forest of Arden and Rosalind. It was there she got the inspiration for her acting name. ‘Linda Arden,’ the name by which she was known all over the world, was not her real name. It may have been Goldenberg; it is quite likely that she had Central European blood in her veins—a strain of Jewish, perhaps. Many nationalities drift to America. I suggest to you, gentlemen, that that young sister of Mrs. Armstrong’s, little more than a child at the time of the tragedy, was Helena Goldenberg, the younger daughter of Linda Arden, and that she married Count Andrenyi when he was an attaché in Washington.” “But Princess Dragomiroff says that the girl married an Englishman.” “Whose name she cannot remember! I ask you, my friends, is that really likely? Princess Dragomiroff loved Linda Arden as great ladies do love great artists. She was godmother to one of the actress’s daughters. Would she forget so quickly the married name of the other daughter? It is not likely. No, I think we can safely say that Princess Dragomiroff was lying. She knew Helena was on the train, she had seen her.She realised at once, as soon as she heard who Ratchett really was, that Helena would be suspected. And so, when we question her as to the sister, she promptly lies—is vague, cannot remember, but ‘thinks Helena married an Englishman’—a suggestion as far away from the truth as possible.”One of the restaurant attendants came through the door at the end and approached them. He addressed M. Bouc. “The dinner, Monsieur, shall I serve it? It is ready some little time.” M. Bouc looked at Poirot. The latter nodded. “By all means, let dinner be served.” The attendant vanished through the doors at the other end. His bell could be heard ringing and his voice upraised: “Premier service. Le dîner est servi. Premier dîner—First service.”
 Ведь, по ее словам, она никогда не была в Америке. – Вот именно, к тому же она плохо говорит по-английски, и у нее очень экзотическая внешность, что она всячески подчеркивает. И тем не менее догадаться, кто она, очень несложно. Я только что упомянул о матери миссис Армстронг. Ее звали Линда Арден, она была прославленной актрисой, знаменитой исполнительницей шекспировских ролей. Вспомните «Как вам это понравится» – Арденский лес, Розалинду. Вот откуда произошла ее фамилия. Однако Линда Арден – имя, под которым она была известна всему миру, было не ее настоящим именем. Ее фамилия могла быть и Гольденберг. Вполне вероятно, что в ее жилах текла еврейская кровь. Ведь в Америку эмигрировали люди самых разных национальностей. И я рискну предположить, господа, что младшая сестра миссис Армстронг, бывшая еще подростком в то время, когда произошла трагедия, и есть Хелена Гольденберг, младшая дочь Линды Арден, и что она вышла замуж за графа Андрени, когда он был атташе венгерского посольства в Вашингтоне. – Однако княгиня Драгомирова уверяет, что младшая дочь Линды Арден вышла замуж за англичанина.– Фамилию которого она запамятовала! Так вот, скажите, друзья мои, похоже ли это на правду? Княгиня Драгомирова любила Линду Арден, как большие аристократки любят больших актрис. Она была крестной матерью ее дочери. Могла ли она забыть фамилию человека, за которого вышла замуж младшая дочь актрисы? Не могла. Я думаю, мы не ошибемся, предположив, что княгиня Драгомирова солгала. Она знала, что Хелена едет в поезде, она видела ее. И, услышав, кем был на самом деле убитый, сразу поняла, что подозрение падет на Хелену. Вот почему, когда мы ее спросили о сестре Сони Армстронг, она не задумываясь солгала нам, сказав, что она де не помнит, но ей кажется, что Хелена вышла замуж за англичанина, то есть увела нас как можно дальше от истины.В вагон вошел официант и, подойдя к ним, обратился к мсье Буку:– Не прикажете ли подать ужин, мсье? Как бы он не перестоялся.Мсье Бук посмотрел на Пуаро. Тот кивнул.– Ради Бога, пусть подают.Официант скрылся в дверях. Послышался звонок, потом громкий голос официанта, выкликивавшего по-английски и по-французски:– Первая очередь! Кушать подано!
Poirot shared a table with M. Bouc and the doctor. The company assembled in the restaurant car was a very subdued one. They spoke little. Even the loquacious Mrs. Hubbard was unnaturally quiet. She murmured as she sat: “I don’t feel as though I had the heart to eat anything,” and then partook of everything offered her, encouraged by the Swedish lady who seemed to regard her as a special charge. Before the meal was served, Poirot had caught the chief attendant by the sleeve and murmured something to him. Constantine made a pretty good guess as to what the instructions had been when he noticed that the Count and Countess Andrenyi were always served last and that at the end of the meat there was a delay in making out their bill. It therefore came about that the Count and Countess were the last left in the

restaurant car. When they rose at length and moved in the direction of the door, Poirot sprang up and followed them. “Pardon, Madame, you have dropped your handkerchief.” He was holding out to her the tiny monogrammed square. She took it, glanced at it, then handed it back to him. “You are mistaken, Monsieur, that is not my handkerchief.” “Not your handkerchief? Are you sure?” “Perfectly sure, Monsieur.” “And yet, Madame, it has your initial—the initial H.” The Count made a sudden movement. Poirot ignored him. His eyes were fixed on the Countess’s face. Looking steadily at him she replied: “I do not understand, Monsieur. My initials are E. A.” 

Глава четвертая
Пятно на венгерском паспорте
 Пуаро сидел вместе с мсье Буком и доктором. Настроение у всех в ресторане было подавленное. Разговаривали мало. Даже миссис Хаббард была противоестественно молчалива. Садясь, она пробормотала:
   – У меня сегодня кусок в горло не лезет, – после чего, поощряемая доброй шведкой, взявшей ее под свею опеку, отведала от всех блюд, которыми обносил официант.
   Еще до ужина Пуаро, задержав за рукав метрдотеля, что-то прошептал ему на ухо. Доктор Константин легко догадался, о чем шла речь. Он заметил, что графу и графине Андрени все блюда подавали, как правило, в последнюю очередь, а потом еще заставили ждать счет. В
результате граф и графиня поднялись последними. Когда они наконец двинулись к двери, Пуаро вскочил и пошел за ними следом.
   – Прошу прощения, мадам, но вы уронили платок, – и он протянул графине крохотный клочок батиста с вышитой монограммой.
   Графиня взяла платок, взглянула на него и вернула Пуаро:
   – Вы ошиблись, мсье, это не мой платок.
   – Не ваш? Вы в этом уверены?
   – Абсолютно, мсье.
   – И все же, мадам, на нем вышита метка Н – первая буква вашего имени.
   Граф двинулся было к Пуаро, но тот не обратил на него никакого внимания. Он не сводил глаз с графини. Смело глядя на него в упор, она ответила:
   – Я вас не понимаю, мсье. Мои инициалы Е. А.
I think not. Your name is Helena—not Elena. Helena Goldenberg, the younger daughter of Linda Arden—Helena Goldenberg, the sister of Mrs. Armstrong.” There was a dead silence for a minute or two. Both the Count and the Countess had gone deadly white. Poirot said in a gentler tone: “It is of no use denying. That is the truth, is it not?” The Count burst out furiously, “I demand, Monsieur, by what right you—” She interrupted him, putting up a small hand towards his mouth. “No, Rudolph. Let me speak. It is useless to deny what this gentleman says. We had better sit down and talk the matter out.” Her voice had changed. It still had the southern richness of tone, but it had become suddenly more clear cut and incisive. It was, for the first time, a definitely American voice. The Count was silenced. He obeyed the gesture of her hand and they both sat down opposite Poirot. “Your statement, Monsieur, is quite true,” said the Countess. “I am Helena Goldenberg, the younger sister of Mrs. Armstrong.” “You did not acquaint me with that fact this morning, Madame la Comtesse.” “No.”
– Это неправда. Вас зовут Helena, а не Елена. Хелена Гольденберг, младшая дочь Линды Арден, – Хелена Гольденберг, сестра миссис Армстронг.
   Наступила тягостная пауза. Граф и графиня побледнели. А Пуаро сказал, на этот раз более мягко:
   – Отрицать не имеет смысла. Ведь это правда, верно?
   – По какому праву вы… – рассвирепел граф.
   Жена оборвала графа, прикрыв ему рот ладошкой:
   – Не надо, Рудольф. Дай мне сказать. Бесполезно отрицать этот господин говорит правду, поэтому нам лучше сесть и обсудить все сообща, – голос ее совершенно переменился. Южная живость интонаций сохранилась, но дикция стала более четкой и ясной. Теперь она говорила как типичная американка.
   Граф замолчал и, повинуясь жене, сел напротив Пуаро.
   – Вы правы, мсье, – сказала графиня. – Я действительно Хелена Гольденберг, младшая сестра миссис Армстронг.
   – Сегодня утром вы скрыли от меня этот факт, госпожа графиня.– Верно.
 “In fact, all that your husband and you told me was a tissue of lies.” “Monsieur!” cried the Count angrily. “Do not be angry, Rudolph. M. Poirot puts the fact rather brutally, but what he says is undeniable.” “I am glad you admit the fact so freely, Madame. Will you now tell me your reasons for that, and also for altering your Christian name on your passport?” “That was my doing entirely,” put in the Count. Helena said quietly: “Surely, M. Poirot, you can guess my reason—our reason. This man who was killed is the man who murdered my baby niece, who killed my sister, who broke my brotherin-law’s heart. Three of the people I loved best and who made up my home—my world!” Her voice rang out passionately. She was a true daughter of that mother the emotional force of whose acting had moved huge audiences to tears. She went on more quietly. “Of all the people on the train I alone had probably the best motive for killing him.” “And you did not kill him, Madame?” “I swear to you, M. Poirot—and my husband knows—and will swear also—that much as I may have been tempted to do so, I never lifted a hand againstthat man.” “I, too, gentlemen.” said the Count. “I give you my word of honour that last night Helena never left her compartment. She took a sleeping draught exactly as I said. She is utterly and entirely innocent.”


 – По правде говоря, все, что вы и ваш муж мне рассказали, оказалось сплошной ложью. – Мсье! – вскипел граф. – Не сердись, Рудольф. Мсье Пуаро выразился несколько резко, но он говорит правду.– В этом виноват только я, – вмешался граф.– Я рад, что вы сразу признались, мадам. А теперь расскажите мне, почему вы обманули меня и что понудило вас подделать имя в паспорте.Хелена спокойно ответила:– Вы, конечно, догадываетесь, мсье Пуаро, почему я, а вернее, мы так поступили. Убитый был виновен в смерти моей племянницы и моей сестры; он разбил сердце Сониного мужа. Три человека, которых я любила больше всего на свете и которые составляли мою семью, погибли! В голосе ее звучала страсть: она была подлинной дочерью своей матери, чья пламенная игра трогала до слез переполненные зрительные залы.– Из всех пассажиров, – продолжала она уже более спокойно, – наверное, только у меня была причина убить его.– И все же вы не убили его, мадам?– Я клянусь вам, мсье Пуаро, и мой муж тоже может вам поклясться, что, как бы мне ни хотелось убить этого негодяя, я и пальцем до него не дотронулась.– И я, господа, клянусь честью, – сказал граф, – что прошлой ночью Хелена не выходила из купе. Она, как я уже говорил, приняла снотворное. Она не имеет никакого отношения к убийству.
 Poirot looked from one to the other of them. “On my word of honour,” repeated the Count. Poirot shook his head slightly. “And yet you took it upon yourself to alter the name in the passport?” “Monsieur Poirot,” the Count said earnestly and passionately, “consider my position. Do you think I could stand the thought of my wife dragged through a sordid police case? She was innocent, I knew it, but what she said was true—because of her connection with the Armstrong family she would have been immediately suspected. She would have been questioned—attested, perhaps. Since some evil chance had taken us on the same train as this man Ratchett, there was, I felt sure, but one thing for it. I admit, Monsieur, that I lied to you—all, that is, save in one thing. My wife never left her compartment last night.” He spoke with an earnestness that it was hard to gainsay. “I do not say that I disbelieve you, Monsieur,” said Poirot slowly. “Your family is, I know, a proud and ancient one. It would be bitter indeed for you to have your wife dragged into an unpleasant police case. With that I can sympathise. But how then do you explain the presence of your wife’s handkerchief actually in the dead man’s compartment?” “That handkerchief is not mine, Monsieur,” said the Countess. “In spite of the initial H?” “In spite of the initial. I have handkerchiefs not unlike that, but not one that is exactly of that pattern. I know, of course, that I cannot hope to make you believe me, but I assure you that it is so.


Пуаро переводил взгляд с одного на другого.
   – Клянусь честью, – повторил граф.
   Пуаро покачал головой:
   – И все же вы решились подделать в паспорте имя вашей жены? – Мсье Пуаро, – пылко начал граф, – войдите в мое положение. Неужели вы думаете, мне легко было примириться с мыслью, что моя жена будет замешана в грязном уголовном процессе? Я знаю, что она ни в чем не виновата, но Хелена верно сказала: ее сразу же заподозрили бы – только на том основании, что она сестра Сони Армстронг. Ее стали бы допрашивать, а возможно, и арестовали бы. И раз уж нам довелось попасть в один вагон с Рэтчеттом, я считал, что у нас есть только один выход. Не стану отрицать, мсье, я лгал вам, но не во всем: моя жена действительно не выходила из купе прошлой ночью.
   Он говорил так убежденно, что ему трудно было не поверить.
   – Я не говорю, мсье, что не верю вам, – с расстановкой сказал
Пуаро. – Я знаю, что вы принадлежите к прославленному древнему роду. И я понимаю, что вам было бы крайне тяжело, если бы вашу жену привлекли к уголовному делу. В этом я вам вполне сочувствую. Но как же все-таки объяснить, что платок вашей жены оказался в купе убитого?
   – Это не мой платок, – сказала графиня.
   – Несмотря на метку Н?
   – Да, несмотря на эту метку. Мои платки похожи на этот, но не совсем. Я, конечно, понимаю: вам трудно мне поверить, и тем не менее это не мой платок.
That handkerchief is not mine.” “It may have been placed there by someone in order to incriminate you?” She smiled a little. “You are enticing me to admit that, after all, it is mine? But indeed, M. Poirot, it isn’t.” She spoke with great earnestness. “Then why, if the handkerchief was not yours, did you alter the name in the passport?” The Count answered this.
Because we heard that a handkerchief had been found with the initial H on it. We talked the matter over together before we came to be interviewed. I pointed out to Helena that if it were seen that her Christian name began with an H she would immediately be subjected to much more rigorous questioning. And the thing was so simple—to alter Helena to Elena, was easily done.” “You have, M. le Comte, the makings of a very fine criminal,” remarked Poirot dryly. “A great natural ingenuity, and an apparently remorseless determination to mislead justice.” “Oh, no, no.” The girl leaned forward. “M. Poirot, he’s explained to you how it was.” She broke from French into English. “I was scared—absolutely dead scared, you understand. It had been so awful—that time—and to have it all raked up again. And to be suspected and perhaps
thrown into prison. I was just scared stiff, M. Poirot. Can’t you understand at all?” Her voice was lovely—deep—rich—pleading, the voice of the daughter of Linda Arden the actress. Poirot looked gravely at her.
 – Но может быть, его нарочно подкинули в купе убитого, чтобы бросить на вас тень?
   Улыбка приподняла краешки ее губ.
   – Вы все же хотите, чтобы я признала этот платок своим? Поверьте, мсье Пуаро, это не мой платок, – серьезно убеждала она его.
   – Но если платок этот не ваш, почему же тогда вы подделали паспорт?
   – До нас дошло, что в купе убитого нашли платок с меткой Н, – сказал граф. – Прежде чем явиться к вам, мы все обсудило. Я указал Хелене, что, как только узнают ее имя, ее подвергнут строжайшему допросу. К тому же так просто было переделать Хелену на Елену и положить конец всем неприятностям.
   – У вас, граф, все задатки преступника, – сухо заметил Пуаро. – Незаурядная изобретательность и никакого уважения к закону.
   – Нет, нет, не надо так говорить, – взмолилась красавица графиня. – Мсье Пуаро, муж рассказал все как было, – она перешла с французского на английский. – Я перепугалась, перепугалась насмерть, и, думаю, вы меня поймете. Мы пережили такой ужас – и ворошить все это снова… И потом, находиться под подозрением, а то и сесть в тюрьму… Я себя не помнила от страха. Неужели вы нас не понимаете, мсье Пуаро?
   Ее прекрасный голос, низкий, грудной, молил, упрашивал, недаром она была дочерью великой актрисы Линды Арден.Пуаро строго посмотрел на нее:
If I am to believe you, Madame—and I do not say that I will not believe you—then you must help me.” “Help you?” “Yes. The reason for the murder lies in the past—in that tragedy which broke up your home and saddened your young life. Take me back into the past, Mademoiselle, that I may find there the link that explains the whole thing.” “What can there be to tell you? They are all dead.” She repeated mournfully: “All dead—all dead—Robert, Sonia—darling, darling Daisy. She was so sweet—so happy—she had such lovely curls. We were all just crazy about her.” “There was another victim, Madame. An indirect victim, you might say.” “Poor Susanne? Yes, I had forgotten about her. The police questioned her. They were convinced that she had something to do with it. Perhaps she had—but if so only innocently. She had, I believe, chatted idly with someone, giving information as to the time of Daisy’s outings. The poor thing got terribly wrought up—she thought she was being held responsible.” She shuddered. “She threw herself out of the window. Oh! it was horrible.” She buried her face in her hands. “What nationality was she, Madame?” “She was French.” “What was her last name?” “It’s absurd, but I can’t remember—we all called her Susanne. A pretty, laughing girl. She was devoted to Daisy.” “She was the nursery-maid, was she not?” “Yes.” “Who was the nurse?” “She was a trained hospital nurse. Stengelberg her name was. She too was devoted to Daisy— and to my sister.” “Now, Madame, I want you to think carefully before you answer this question.


 – Для того чтобы я поверил вам, мадам, а я не говорю, что не желаю вам верить, вы должны мне помочь. – Помочь вам?– Мотивы этого преступления кроются в прошлом – в той трагедии, которая разрушила вашу семью и омрачила вашу юность. Поведите меня в это прошлое, мадам, и я найду там недостающее звено, которое объяснит мне все. – Что я могу рассказать? Все участники трагедии мертвы. – Она печально повторила: – Мертвы. И Роберт, и Соня, и маленькая Дейзи. Прелестная кроха, милая, веселая, в кудряшках. Весь дом ее обожал.– Но ведь погибла не только Дейзн, мадам? Если так можно выразиться, гибель Дейзи повлекла за собой еще одну гибель?– Вы имеете в виду бедняжку Сюзанну? Я совсем забыла про нее. Полиция ее допрашивала. Они были убеждены, что Сюзанна виновна. Возможно, так оно и есть, но злого умысла тут не было. Я думаю, бедняжка нечаянно выболтала кому-нибудь, когда Дейзи водят гулять. Сюзанна чуть не помешалась тогда – так боялась, что ее привлекут к ответственности, – графиня вздрогнула. – Она не выдержала потрясения и выбросилась из окна. Какой ужас! – графиня закрыла лицо руками.
   – Кто она была по национальности, мадам?
   – Француженка.– Как ее фамилия?– Страшно глупо, но я не могу вспомнить. Мы все звали ее Сюзанной. Такая хорошенькая хохотушка. Она очень любила Дейзи.– Она была горничной при ребенке, не так ли?– Да.– А кто был няней?– Дипломированная медсестра. Ее фамилия была Стренгельберг. Она тоже любила Дейзи… и мою сестру.– А теперь, мадам, хорошенько подумайте, прежде чем ответить на вопрос. 
 Have you, since you were on this train, seen anyone that you recognised?” She stared at him. “I? No, no one at all.” “What about Princess Dragomiroff?” “Oh! her. I know her, of course. I thought you meant anyone—anyone from—from that time.” “So I did, Madame. Now think carefully. Some years have passed, remember. The person might have altered his or her appearance.”Helena pondered deeply. Then she said: “No—I am sure—there is no one.” “You yourself—you were a young girl at the time—did you have no one to superintend your studies or to look after you?” “Oh! yes, I had a dragon—a sort of governess to me and secretary to Sonia combined. She was English—or rather Scotch; a big red-haired woman.” “What was her name?” “Miss Freebody.” “Young or old?” “She seemed frightfully old to me. I suppose she couldn’t have been more than forty. Susanne, of course, used to look after my clothes and maid me.” “And there were no other inmates of the house?” “Only servants.” “And you are certain, quite certain, Madame, that you have recognised no one on the train?” She replied earnestly: “No one, Monsieur. No one at all.”   Кто-нибудь из пассажиров показался вам знакомым?Она удивленно взглянула на него:– Знакомым? Да нет.– А княгиня Драгомирова? – Ах, она! Она, конечно. Но я думала, вы имеете в виду людей, ну, словом, людей из того времени. – Именно это я и имею в виду. А теперь подумайте хорошенько. С тех пор прошло несколько лет. За это время люди могли измениться.Хелена глубоко задумалась:– Нет, я уверена, что никого здесь не знаю, – сказала она наконец.– Вы в то время были еще подростком… Неужели в доме не было женщины, которая руководила бы вашими занятиями, ухаживала за вами? – О, конечно, у меня имелось что-то вроде дуэньи, она была одновременно и моей гувернанткой, и Сониным секретарем. Англичанка, точнее, шотландка. Такая рослая рыжеволосая дама. – Как ее фамилия?  – Мисс Фрибоди.– Она была молодая или старая?– Мне она тогда казалась глубокой старухой. Но теперь я думаю, что ей было не больше сорока. Ну а прислуживала мне и следила за моими туалетами, конечно, Сюзанна.– Кто еще жил в доме?– Только слуги.– Вы уверены, мадам, вполне уверены, что не узнаете никого из пассажиров?– Нет, мсье, – серьезно ответила она. – Никого.
When the Count and Countess had departed, Poirot looked across at the other two. “You see,” he said “we make progress.” “Excellent work,” said M. Bouc cordially. “On my part, I should never have dreamed of suspecting Count and Countess Andrenyi. I will admit I thought them quite hors de combat. I suppose there is no doubt that she committed the crime? It is rather sad. Still, they will not guillotine her. There are extenuating circumstances. A few years’ imprisonment—that will be all.” “In fact you are quite certain of her guilt.” “My dear friend—surely there is no doubt of it? I thought your reassuring manner was only to smooth things over till we are dug out of the snow and the police take charge.” “You do not believe the Count’s positive assertion—on his word of honor—that his wife is innocent?” “Mon cher—naturally—what else could he say? He adores his wife. He wants to save her! He tells his lie very well—quite in the grand seigneur manner. But what else than a lie could it be?” “Well, you know, I had the preposterous idea that it might be the truth.” “No, no. The handkerchief, remember. The handkerchief clinches the matter.” “Oh, I am not so sure about the handkerchief. You remember, I always told you that there were two possibilities as to the ownership of the handkerchief.” “All the same—” M. Bouc broke off. 
Глава пятая
Имя княгини Драгомировой
   Когда граф и графиня ушли, Пуаро поглядел на своих соратников.
   – Видите, – сказал он, – мы добились кое-каких успехов.
   – Вы блестяще провели эту сцену, – от всего сердца похвалил его мсье Бук. – Но должен сказать вам, что мне и в голову не пришло бы заподозрить графа и графиню Андрени. Должен признаться, что я считал их совершенно hors de combat. Теперь, я полагаю, нет никаких сомнений в том, что Рэтчетта убила графиня. Весьма прискорбно. Надо надеяться, ее все же не приговорят к смертной казни? Ведь есть смягчающие обстоятельства. Наверное, дело ограничится несколькими годами тюремного заключения.
   – Итак, вы совершенно уверены в том, что Рэтчетта убила она?
   – Мой друг, какие могут быть сомнения? Я думал, что вы так мягко с ней разговариваете, чтобы не усложнять дела до тех пор, пока нас наконец не откопают и не подоспеет полиция.
   – Значит, вы не поверили, когда граф поклялся вам своей честью, что его жена невиновна?
   – Друг мой, это же так понятно. Что же ему еще оставалось делать? Он обожает свою жену. Хочет ее спасти. Он весьма убедительно клялся честью, как и подобает настоящему дворянину, но все равно это ложь, иначе и быть не может. – А знаете ли, у меня есть нелепая идея, что это может оказаться правдой. – Ну что вы! Вспомните про платок. Все дело в платке.  – Я не совсем уверен относительно платка. Помните, я вам всегда говорил, что у платка могут быть две владелицы.– И все равно…Мсье Бук умолк на полуслове.
 The door at the end had opened, and Princess Dragomiroff entered the dining-car. She came straight to them and all three men rose to their feet. She spoke to Poirot, ignoring the others. “I believe, Monsieur,” she said, “that you have a handkerchief of mine.” Poirot shot a glance of triumph at the other two. “Is this it, Madame?” He produced the little square of fine cambric. “That is it. It has my initial in the corner.” “But, Madame la Princesse, that is the letter H,” said M. Bouc. “Your Christian name— pardon me—is Natalia.” She gave him a cold stare. “That is correct, Monsieur. My handkerchiefs are always initialled in the Russian characters. H is N in Russian.” M. Bouc was somewhat taken aback. There was something about this indomitable old lady which made him feel flustered and uncomfortable. “You did not tell us that this handkerchief was yours at the inquiry this morning.” “You did not ask me,” said the Princess drily. “Pray be seated, Madame,” said Poirot. She sighed. “I may as well, I suppose.” She sat down. “You need not make a long business of this, Messieurs.”


Дверь в дальнем конце вагона отворилась, и в ресторан вошла княгиня Драгомирова. Она направилась прямо к их столу, и все трое поднялись. Не обращая внимания на остальных, княгиня обратилась к Пуаро. – Я полагаю, мсье, – сказала она, – что у вас находится мой платок.Пуаро бросил торжествующий взгляд на своих собеседников. – Вот этот, мадам? – и он протянул ей клочок батиста.– Да, этот. Тут в углу моя монограмма. – Но, княгиня, ведь тут вышита буква Н, – сказал мсье Бук, – а вас зовут Natalia.Княгиня смерила его холодным взглядом:– Правильно, мсье. Но мои платки всегда помечают русскими буквами. По-русски буква читается как N. Мсье Бук несколько опешил. При этой суровой старухе он испытывал неловкость и смущение.– Однако утром вы скрыли от нас, что этот платок принадлежит вам. – Вы не спрашивали меня об этом, – отрезала княгиня.– Прошу вас, садитесь, мадам, – сказал Пуаро.Она вздохнула.– Что ж, почему бы и не сесть.Она села.– Пожалуй, не стоит затягивать этого дела, господа.
 Your next question will be—How did my handkerchief come to be lying by a murdered man’s body! My reply to that is that I have no idea.” “You have really no idea?” “None whatever.” “You will excuse me, Madame, but how much can we rely upon the truthfulness of your replies?” Poirot said the words very softly. Princess Dragomiroff answered contemptuously. “I suppose you mean because I did not tell you that Helena Andrenyi was Mrs. Armstrong’s sister?” “In fact you deliberately lied to us in the matter.” “Certainly. I would do the same again. Her mother was my friend. I believe, Messieurs, in loyalty—to one’s friends and one’s family and one’s caste.” “You do not believe in doing your utmost to further the ends of justice?” “In this case I consider that justice—strict justice—has been done.” Poirot leaned forward. “You see my difficulty, Madame. In this matter of the handkerchief, even, am I to believe you? Or are you shielding your friend’s daughter?” “Oh! I see what you mean.” Her face broke into a grim smile. “Well, Messieurs, this statement of mine can be easily proved. I will give you the address of the people in Paris who make my handkerchiefs. You have only to show them the one in question and they will inform you that it was made to my order over a year ago. The handkerchief is mine, Messieurs.” She rose. “Have you anything further you wish to ask me?” “Your maid, Madame, did she recognise this handkerchief when we showed it to her this morning?”


 Я знаю, теперь вы спросите: как мой платок оказался в купе убитого? Отвечу: не знаю. – Вы действительно не знаете этого? – Действительно. – Извините меня, мадам, но насколько мы можем вам верить? – Пуаро говорил очень мягко. Княгиня Драгомирова презрительно ответила:– Вы говорите так, потому что я скрыла от вас, что Хелена Андрени – сестра миссис Армстронг?– Да, вы намеренно ввели нас в заблуждение.– Безусловно. И не задумываясь, сделала бы это снова. Я дружила с матерью Хелены. А я, господа, верю в преданность своим друзьям, своей семье и своему сословию. – И не верите, что необходимо всячески способствовать торжеству справедливости?– Я считаю, что в данном случае справедливость, подлинная справедливость, восторжествовала.Пуаро доверительно склонился к княгине: – Вы должны войти в мое положение. Могу ли я вам верить, даже в случае с платком? А может быть, вы выгораживаете дочь вашей подруги?– Я поняла вас, – княгиня невесело улыбалась. – Что ж, господа, в случае с платком истину легко установить. Я дам вам адрес мастерской в Париже, где я всегда заказываю платки. Покажите им этот платок, и они тут же скажут, что он был изготовлен по моему заказу больше года назад. Это мой платок, господа. – Она встала. – У вас есть еще вопросы ко мне?– Знала ли ваша горничная, мадам, что это ваш платок, когда мы показали его ей сегодня утром?
 “She must have done so. She saw it and said nothing? Ah, well, that shows that she too can be loyal.” With a slight inclination of her head she passed out of the dining-car. “So that was it,” murmured Poirot softly. “I noticed just a trifling hesitation when I asked the maid if she knew to whom the handkerchief belonged. She was uncertain whether or not to admit that it was her mistress’s. But how does that fit in with that strange central idea of mine? Yes, it might well be.” “Ah!” said M. Bouc with a characteristic gesture. “She is a terrible old lady, that!” “Could she have murdered Ratchett?” asked Poirot of the doctor. He shook his head. “Those blows—the ones delivered with great force penetrating the muscle—never, never could anyone with so frail a physique inflict them.” “But the feebler ones?” “The feebler ones, yes.” “I am thinking,” said Poirot, “of the incident this morning when I said to her that the strength was in her will rather than in her arm. It was in the nature of a trap, that remark. I wanted to see if she would look down at her right or her left arm. She did neither. She looked at them both. But she made a strange reply.She said, ‘No, I have no strength in these. I do not know whether to be sorry or glad.’ A curious remark that. It confirms me in my belief about the crime.” “It did not settle the point about the left-handedness.”


  – Должно быть. Она его видела и ничего не сказала? Ну что ж, значит, и она умеет хранить верность. – Слегка поклонившись, княгиня вышла.
   – Значит, все именно так и было, – пробормотал себе под нос Пуаро. – Когда я спросил горничную, известно ли ей, чей это платок, я заметил, что она заколебалась, не знала, признаться ли, что платок принадлежит ее хозяйке. Однако совпадает ли этот факт с моей основной теорией? Пожалуй, совпадает.
   – Устрашающая старуха эта княгиня, – сказал мсье Бук.
   – Могла ли она убить Рэтчетта? – обратился к доктору Пуаро.
   Тот покачал головой:
   – Те раны, что прошли сквозь мышцы, – для них нужна огромная сила, так что нечего и думать, будто их могло нанести столь тщедушное существо.
   – А легкие раны?
   – Легкие, конечно, могла нанести и она.
   – Сегодня утром, – сказал Пуаро, – я заметил, что у княгини сильная воля, чего никак не скажешь о ее руках. Это была ловушка. Мне хотелось увидеть, на какую руку она посмотрит – на правую или на левую. Она не сделала ни того, ни другого, а посмотрела сразу на обе. Однако ответила очень странно Она сказала; «Это правда, руки у меня слабые, и я не знаю, радоваться этому или огорчаться». Интересное замечание, не правда ли? Оно лишний раз убеждает меня в правильности моей версии преступления.– И тем не менее мы по-прежнему не знаем, кто же нанес удар левой рукой.
 “No. By the way, did you notice that Count Andrenyi keeps his handkerchief in his right-hand breast pocket?” M. Bouc shook his head. His mind reverted to the astonishing revelations of the last half-hour. He murmured: “Lies—and again lies. It amazes me, the number of lies we had told to us this morning.” “There are more still to discover,” said Poirot cheerfully. “You think so?” “I shall be very much disappointed if it is not so.” “Such duplicity is terrible,” said M. Bouc. “But it seems to please you,” he added reproachfully. “It has this advantage,” said Poirot. “If you confront anyone who has lied with the truth, he will usually admit it—often out of sheer surprise. It is only necessary to guess right to produce your effect. “That is the only way to conduct this case. I select each passenger in turn, consider his or her evidence, and say to myself, ‘If so and so is lying, on what point is he lying, and what is the reason for the lie?’ And I answer, ‘If he is lying—if, you mark—it could only be for such a reason and on such a point.’ We have done that once very successfully with Countess Andrenyi. We shall now proceed to try the same method on several other persons.” “And supposing, my friend, that your guess happens to be wrong?” “Then one person, at any rate, will be completely freed from suspicion.” “Ah!—a process of elimination.” “Exactly.” “And whom do we tackle next?” “We are going to tackle that pukka sahib, Colonel Arbuthnot.”


 – Верно. Между прочим, вы заметили, что у графа Андрени платок торчит из правого нагрудного кармана?Мсье Бук покачал головой. Он был по-прежнему сосредоточен на потрясающих открытиях последнего получаса. – Ложь… и снова ложь, – ворчал он, – просто невероятно, сколько лжи нам нагородили сегодня утром.– Это лишь начало, – жизнерадостно сказал Пуаро. – Вы так думаете?– Я буду очень разочарован, если обманусь в своих ожиданиях.– Меня ужасает подобное двоедушие, – сказал мсье Бук. – А вас, мне кажется, оно только радует, – упрекнул он Пуаро.– В двоедушии есть свои преимущества, – сказал Пуаро. – Если припереть лгуна к стенке и сообщить ему правду, он обычно сознается – часто просто от удивления. Чтобы добиться своего, необходимо догадаться, в чем заключается ложь. А в этом деле я и вообще не вижу иного пути. Я по очереди обдумываю показания каждого пассажира и говорю себе: если такой-то и такой-то лгут, то в чем они лгут и по какой причине? И отвечаю: если заметьте, если они лгут, то это происходит по такой-то причине и в таком-то пункте. С графиней Андрени мой метод дал отличные результаты. Теперь мы испробуем его и на других пассажирах. – А вдруг ваша догадка окажется неверной?– Тогда, по крайней мере, один человек будет полностью освобожден от подозрений.– Ах, так. Вы действуете методом исключения.– Вот именно.– А за кого мы возьмемся теперь?– За pukka sahib'a полковника Арбэтнота.
Colonel Arbuthnot was clearly annoyed at being summoned to the dining-car for a second interview. His face wore a most forbidding expression as he sat down and said: “Well?” “All my apologies for troubling you a second time,” said Poirot. “But there is still some information that I think you might be able to give us.” “Indeed? I hardly think so.” “To begin with, you see this pipe-cleaner?” “Yes.” “Is it one of yours?” “Don’t know. I don’t put a private mark on them, you know.” “Are you aware, Colonel Arbuthnot, that you are the only man amongst the passengers in the Stamboul-Calais carriage who smokes a pipe?” “In that case it probably is one of mine.” “Do you know where it was found?” “Not the least idea.” “It was found by the body of the murdered man."Colonel Arbuthnot raised his eyebrows. “Can you tell us, Colonel Arbuthnot, how it is likely to have got there?” “If you mean, did I drop it there myself, no, I didn’t.” “Did you go into Mr. Ratchett’s compartment at any time?” “I never even spoke to the man.” “You never spoke to him and you did not murder him?” The colonel’s eyebrows went up again sardonically. “If I had, I should hardly be likely to acquaint you with the fact. As a matter of fact I didn’t murder the fellow.” “Ah, well,” murmured Poirot. “It is of no consequence.” “I beg your pardon?” “I said that it was of no consequence.” “Oh!”
Глава шестая
Вторая беседа с полковником Арбэтнотом
 Полковник Арбэтнот был явно недоволен, что его вызывают во второй раз. С темным, как туча, лицом усевшись напротив Пуаро, он спросил:
   – В чем дело?
   – Прошу извинить, что мне пришлось побеспокоить вас во второй раз, – сказал Пуаро, – однако мне кажется, вы еще не все нам сообщили.
   – Вот как? По-моему, вы ошибаетесь.
   – Для начала взгляните на этот ершик.
   – Ну и что?
   – Это ваш ершик?– Не знаю. Я не ставлю меток на своих ершиках.– А вам, полковник, известен тот факт, что лишь вы из пассажиров вагона СТАМБУЛ-КАЛЕ курите трубку?– В таком случае возможно, что ершик мой.– Вы знаете, где его нашли?– Понятия не имею. – В купе убитого.Полковник поднял брови. – Объясните нам, полковник, как ершик мог туда попасть? – Если вы хотите спросить, не обронил ли я ершик в купе убитого, я отвечу: нет.– Вы когда-нибудь заходили в купе мистера Рэтчетта?– Я с ним и словом не перемолвился.
   – Значит, вы с ним не разговаривали и вы его не убивали? Полковник насмешливо вздернул брови.
   – Если это и так, я вряд ли стал бы вас об этом оповещать. Но, кстати говоря, я его действительно не убивал.– Ладно, – пробормотал Пуаро. – Впрочем, это неважно. – Извините, не понял?– Я сказал, что это не важно. – Вот как! 
Arbuthnot looked taken aback. He eyed Poirot uneasily. “Because, you see,” continued the little man, “the pipe-cleaner, it is of no importance. I can myself think of eleven other excellent explanations of its presence.” Arbuthnot stared at him. “What I really wished to see you about was quite another matter,” went on Poirot. “Miss Debenham may have told you, perhaps, that I overheard some words spoken to you at the station of Konya?” Arbuthnot did not reply. “She said, ‘Not now. When it’s all over. When it’s behind us!’ Do you know to what those words referred?” “I am sorry, M. Poirot, but I must refuse to answer that question.” “Pourquoi?”The Colonel said stiffly, “I suggest that you ask Miss Debenham herself for the meaning of those words.” “I have done so.” “And she refused to tell you?” “Yes.” “Then I should think it would have been perfectly plain—even to you—that my lips are sealed.” “You will not give away a lady’s secret?” “You can put it that way, if you like.” “Miss Debenham told me that they referred to a private matter of her own.” “Then why not accept her word for it?” “Because, Colonel Arbuthnot, Miss Debenham is what one might call a highly suspicious character.” “Nonsense,” said the Colonel with warmth. “It is not nonsense.” “You have nothing whatever against her.” “Not the fact that Miss Debenham was companion governess; in the Armstrong household at the time of the kidnapping of little Daisy Armstrong?” There was a minute’s dead silence.  – Арбэтнот был явно ошарашен. Он с тревогой посмотрел на Пуаро.– Дело, видите ли, в том, – продолжал Пуаро, – что ершик особого значения не имеет. Я сам могу придумать, по меньшей мере, одиннадцать блистательных объяснений тому, как он там оказался.Арбэтнот вытаращил глаза.– Я хотел поговорить с вами по совершенно другому вопросу, – продолжал Пуаро. – Мисс Дебенхэм, по всей вероятности, вам сказала, что я нечаянно услышал ваш разговор на станции Конья?Арбэтнот промолчал. – Она сказала вам: «Сейчас не время. Когда все будет кончено… Когда это будет позади». Вы знаете, о чем шла речь? – Очень сожалею, мсье Пуаро, но я не могу ответить на ваш вопрос.– Почему?– По-моему, вам следует спросить у самой мисс Дебенхэм, что означали ее слова, – сухо сказал полковник.– Я уже спрашивал. – И она отказалась отвечать?– Да.– В таком случае, мне кажется, даже вам должно быть понятно, что я не пророню ни слова. – Значит, вы храните тайну дамы? – Если угодно, да.– Мисс Дебенхэм сказала мне, что речь шла о ее личных делах.– Раз так, почему бы вам не поверить ей на слово?– А потому, полковник, что мисс Дебенхэм у нас вызывает сильные подозрения.– Чепуха, – с горячностью заявил полковник. – Нет, не чепуха.  – У вас нет никаких оснований ее подозревать.– А тот факт, что мисс Дебенхэм служила секретарем-гувернанткой в доме Армстронгов во время похищения Дейзи Армстронг, – это по-вашему, не основание? На минуту в вагоне воцарилось молчание.
 Poirot nodded his head gently. “You see,” he said. “We know more than you think. If Miss Debenham is innocent, why did she conceal that fact? Why did she tell me that she had never been in America?” The Colonel cleared his throat. “Aren’t you possibly making a mistake?” “I am making no mistake. Why did Miss Debenham lie to me?” Colonel Arbuthnot shrugged his shoulders. “You had better ask her. I still think that you are wrong.” Poirot raised his voice and called. One of the restaurant attendants came from the far end of the car. “Go and ask the English lady in No. 11 if she will be good enough to come here.” “Bien, Monsieur.” The man departed. The four men sat in silence. Colonel Arbuthnot’s face looked as though it were carved out of wood, rigid and impassive. The man returned. “The lady is just coming, Monsieur.” “Thank you.” A minute or two later Mary Debenham entered the dining-car.


 Пуаро укоризненно покачал головой. – Вот видите, – сказал он, – нам известно гораздо больше, чем вы думаете. Если мисс Дебенхэм невиновна, почему она скрыла этот факт? Почему она сказала мне, что никогда не была в Америке? Полковник откашлялся. – Но может быть, вы все-таки ошибаетесь? – Я не ошибаюсь. Почему мисс Дебенхэм лгала мне?Полковник Арбэтнот пожал плечами: – Вам лучше спросить у нее. Я все-таки думаю, что вы ошибаетесь.  Пуаро громко кликнул официанта. Тот опрометью кинулся к нему.– Спросите английскую даму, которая занимает одиннадцатое место, не соблаговолит ли она прийти сюда.– Слушаюсь, мсье.Официант вышел. Четверо мужчин сидели молча. Лицо полковника, застывшее, бесстрастное, казалось вырезанной из дерева маской.Официант вернулся:– Дама сейчас придет, мсье.– Благодарю вас.Через одну-две минуты Мэри Дебенхэм вошла в вагон-ресторан.
She wore no hat. Her head was thrown back as though in defiance. “The sweep of her hair back from her face, the curve of her nostril suggested the figure-head of a ship plunging gallantly into a rough sea. In that moment she was beautiful. Her eyes went to Arbuthnot for a minute—just a minute. She said to Poirot, “You wished to see me?” “I wished to ask you, Mademoiselle, why you lied to us this morning?” “Lied to you? I don’t know what you mean.” “You concealed the fact that at the time of the Armstrong tragedy you were actually living in the house. You told me that you had never been in America.” He saw her flinch for a moment and then recover herself. “Yes,” she said. “That is true.” “No, Mademoiselle, it was false.” “You misunderstood me. I mean that it is true that I lied to you.” “Ah, you admit it?” Her lips curved into a smile. “Certainly, since you have found me out.” “You are at least frank, Mademoiselle.” “There does not seem anything else for me to be.” “Well, of course, that is true. And now, Mademoiselle, may I ask you the reason for these evasions?” “I should have thought the reason leapt to the eye, M. Poirot.” “It does not leap to mine, Mademoiselle.” She said in a quiet even voice with a trace of hardness in it, “I have my living to get.” “You mean—?”
Глава седьмая
Кто такая Мэри Дебенхэм
   Непокрытая голова ее была вызывающе откинута назад. Отброшенные со лба волосы, раздутые ноздри придавали ей сходство с фигурой на носу корабля, отважно разрезающего бурные волны, В этот миг она была прекрасна.Глаза ее мимолетно остановились на Арбэтноте. – Вы хотели меня видеть? – обратилась она к Пуаро.– Я хотел спросить вас, мадемуазель, почему вы обманули нас сегодня утром?
   – Обманула? Не понимаю, о чем вы говорите.
   – Вы скрыли, что жили в доме Армстронгов, когда там произошла трагедия. Вы сказали, что никогда не были в Америке. От Пуаро не скрылось, что девушка вздрогнула, но она тут же взяла себя в руки.
   – Это правда, – сказала она. – Нет, мадемуазель, это ложь.– Вы не поняли меня. Я хотела сказать, это правда, что я солгала вам. – Ах, так. Значит, вы не будете это отрицать? Она криво улыбнулась:– Конечно. Раз вы разоблачили меня, мне ничего другого не остается. – Что ж, по крайней мере, вы откровенны, мадемуазель.– Похоже, что мне ничего другого опять же не остается. – Вот именно. А теперь, мадемуазель, могу ли я спросить у вас, почему вы скрыли от нас истину?– По-моему, это самоочевидно, мсье Пуаро.– Но не для меня, мадемуазель.– Мне приходится самой зарабатывать на жизнь, – ответила она ему ровным и спокойным тоном, однако в голосе ее проскользнула жесткая нотка.– Вы хотите сказать…
 She raised her eyes and looked him full in the face. “How much do you know, M. Poirot, of the fight to get and keep decent employment? Do you think that a girl who had been detained in connection with a murder case, whose name and perhaps photograph were reproduced in the English papers—do you think that any nice ordinary middle-class woman would want to engage that girl as governess to her daughters?” “I do not see why not—if no blame attached to you.” “Oh, blame—it is not blame—it is the publicity! So far, M. Poirot, I have succeeded in life. I have had well-paid, pleasant posts. I was not going to risk the position I had attained when no good end could have been served.” “I will venture to suggest, Mademoiselle, that I would have been the best judge of that, not you.” She shrugged her shoulders. “For instance, you could have helped me in the matter of identification.” “What do you mean?” “Is it possible, Mademoiselle, that you did not recognise in the Countess Andrenyi, Mrs. Armstrong’s young sister whom you taught in NewYork?” “Countess Andrenyi? No.” She shook her head. “It may seem extraordinary to you—but I did not recognise her. She was not grown up, you see, when I knew her. That was over three years ago. It is true that the Countess reminded me of someone; it puzzled me. But she looks so foreign—I never connected her with the little American schoolgirl. I only glanced at her casually when coming into the restaurant car, and I noticed her clothes more than her face.” She smiled faintly. “Women do! And then—well—I had my own preoccupations.” “You will not tell me your secret, Mademoiselle?”  Мэри Дебенхэм посмотрела ему прямо в глаза!– Знаете ли вы, мсье Пуаро, как трудно найти приличное место и удержаться на нем? Как вы думаете, захочет ли обыкновенная добропорядочная англичанка нанять к своим дочерям гувернантку, замешанную в деле об убийстве, гувернантку, чьи имя и фотографии мелькают во всех английских газетах?– Почему бы и нет, если вы ни в чем не виноваты?– Виновата не виновата… Да дело вовсе не в этом, а в огласке! До сих пор, мсье Пуаро, мне везло. У меня была хорошо оплачиваемая, приятная работа. И я не хотела рисковать своим положением без всякой необходимости.– Осмелюсь предположить, мадемуазель, что мне лучше судить, была в том необходимость или нет.Она пожала плечами. – Например, вы могли бы помочь мне опознать некоторых людей. – Кого вы имеете в виду? – Возможно ли, мадемуазель, чтобы вы не узнали в графине Андрени вашу ученицу, младшую сестру миссис Армстронг?– В графине Андрени? Нет, не узнала, – она покачала головой. – Хотите – верьте, хотите – нет, но я действительно ее не узнала. Видите ли, тогда она была еще подростком. С тех пор прошло больше трех лет. Это правда, что графиня мне кого-то напомнила, но кого, я не могла вспомнить. И потом у нее такая экзотическая внешность, что я ни за что на свете не признала бы в ней ту американскую школьницу. Правда, я взглянула на нее лишь мельком, когда она вошла в ресторан. К тому же я больше внимания обратила на то, как она одета, чем на ее лицо, улыбка тронула ее губы. – С женщинами это случается. А потом… Потом мне было не до нее.– Вы не откроете мне вашу тайну, мадемуазель? 
 Poirot’s voice was very gentle and persuasive. She said in a low voice, “I can’t—I can’t.” And suddenly, without warning, she broke down, dropping her face down upon her outstretched arms and crying as though her heart would break. The Colonel sprang up and stood awkwardly beside her. “I—look here—” He stopped and turning round scowled fiercely at Poirot. “I’ll break every bone in your damned body, you dirty little whipper-snapper,” he said. “Monsieur,” protested M. Bouc. Arbuthnot had turned back to the girl. “Mary—for God’s sake—” She sprang up. “It’s nothing. I’m all right. You don’t need me any more, do you, M. Poirot? If you do, you must come and find me. Oh, what an idiot—what an idiot I’m making of myself!” She hurried out of the car. Arbuthnot, before following her, turned once more on Poirot. “Miss Debenham’s got nothing to do with this business—nothing, do you hear? And if she’s worried and interfered with, you’ll have me to deal with.” He strode out. “I like to see an angry Englishman,” said Poirot. “They are very amusing. The more emotional they feel, the less command they have of language.” But M. Bouc was not interested in the emotional reactions of Englishmen. He was overcome by admiration of his friend. “Mon cher, vous êtes épatant!” he cried. “Another miraculous guess.” “It is incredible how you think of these things,” said Dr. Constantine admiringly. “Oh, I claim no credit this time. It was not a guess. Countess Andrenyi practically told me.” “Comment? Surely not?”


мягко, но настойчиво сказал Пуаро.– Я не могу. Не могу, – еле слышно сказала она. И вдруг закрыла лицо руками и, уронив голову на стол, зарыдала так, будто у нее разрывается сердце.Полковник вскочил, неловко наклонился к девушке:– Я… э-э… послушайте… – Он запнулся и, повернувшись, метнул свирепый взгляд на Пуаро: – Я вас сотру в порошок, грязный вы человечишка.– Мсье! – возмутился мсье Бук.Арбэтнот повернулся к девушке:– Мэри, ради Бога… Она встала: – Пустяки. Я успокоилась. Я вам больше не нужна, мсье Пуаро? Если я вам понадоблюсь, вы знаете, где меня найти. О Господи, я веду себя как последняя идиотка! – и выбежала из вагона. Арбэтнот последовал за ней не сразу.– Мисс Дебенхэм не имеет никакого отношения к этому делу, решительно никакого, слышите? – накинулся он на Пуаро. – Если вы будете ее преследовать, вам придется иметь дело со мной, он поспешил вслед за девушкой и, гордо подняв голову, вышел из вагона. – Люблю смотреть, как англичане сердятся, – сказал Пуаро. – Они такие забавные! Когда они гневаются, они перестают выбирать выражения.Но мсье Бука не интересовали эмоциональные реакции англичан. Он был полон восхищения своим другом. – Друг мой, вы неподражаемы! – восклицал он. – Еще одна потрясающая догадка. Это просто невероятно! – Уму непостижимо! – восхищался доктор Константин.– На сей раз это не моя заслуга. Мне и не пришлось догадываться: графиня Андрени сама рассказала мне практически все.– Каким образом? Не может быть!
You remember, I asked her about her governess or companion? I had already decided in my mind that if Mary Debenham were mixed up in the matter, she must have figured in the household in some such capacity.” “Yes, but the Countess Andrenyi described a totally different person.” “Exactly. A tall middle-aged woman with red hair—in fact, the exact opposite in every respect of Miss Debenham, so much so as to be quite remarkable. But then she had to invent a name quickly, and there it was that the unconscious association of ideas gave her away. She said, Miss Freebody, you remember.” “Yes?” “Eh bien, you may not know it, but there is a shop in London that was called until recently Debenham & Freebody. With the name Debenham running in her head, the Countess clutches at another name quickly, and the first that comes is Freebody. Naturally I understood immediately.” “That is yet another lie. Why did she do it?’ “Possibly more loyalty. It makes things a little difficult.” “Ma foi!” said M. Bouc with violence. “But does everybody on this train tell lies?”
That,” said Poirot, “is what we are about to find out.” 
 – Помните, я просил графиню описать ее гувернантку или компаньонку? Я уже решил для себя, что, если Мэри Дебенхэм причастна к делу Армстронгов, она должна была фигурировать в этом доме скорее всего в таком качестве. – Пусть так, но ведь графиня Андрени описала вам женщину, ничем не напоминающую мисс Дебенхэм.
   – Вот именно. Рослую, рыжеволосую женщину, средних лет словом, до того не похожую на мисс Дебенхэм, что это уже само по себе весьма знаменательно. А потом ей потребовалось срочно придумать фамилию этой гувернантке, и тут она окончательно выдала себя благодаря подсознательной ассоциации. Она, как вы помните, назвала фамилию Фрибоди.
   – Ну и что? – Так вот, вы этого можете и не знать, но в Лондоне есть магазин, до недавних пор называвшийся «Дебенхэм и Фрибоди». В голове графини крутится фамилия Дебенхэм, она лихорадочно подыскивает другую фамилию, и естественно, что первая фамилия, которая приходит ей на ум, – Фрибоди. Тогда мне все стало ясно.– Итак, она снова нам солгала? Почему она это сделала?– Опять-таки из верности друзьям, очевидно. Должен сказать, что это усложняет все дело.
   – Ну и ну! – вскипел мсье Бук. – Неужели здесь все лгут?
   – А вот это, – сказал Пуаро, – мы сейчас узнаем.
Nothing would surprise me now,” said M. Bouc. “Nothing! Even if everybody in the train proved to have been in the Armstrong household, I should not express surprise.” “That is a very profound remark,” said Poirot. “Would you like to see what your favorite suspect, the Italian, has to say for himself?” “You are going to make another of these famous guesses of yours?” “Precisely.” “It is really a most extraordinary case,” said Constantine. “No, it is most natural.” M. Bouc flung up his arms in comic despair. “If this is what you call natural, mon ami—” Words failed him. Poirot had by this time requested the dining-car attendant to fetch Antonio Foscarelli. The big Italian had a wary look in his eye as he came in. He shot nervous glances from side to side like a trapped animal. “What do you want!” he said. “I have nothing more to tell you—nothing, do you hear? Per Dio—” He struck his hand on the table. “Yes, you have something more to tell us,” said Poirot firmly. “The truth!” “The truth?” He shot an uneasy glance at Poirot. All the assurance and geniality had gone out of his manner. “Mais oui. It may be that I know it already. But it will be a point in your favour if it comes from you spontaneously.” “You talk like the American police. ‘Come clean’—that is what they say—‘come clean.’ ”Ah! so you have had experience of the New York police?” “No, no, never. They could not prove a thing against me—but it was not for want of trying.” Poirot said quietly: “That was in the Armstrong case, was it not? You were the chauffeur?” His eyes met those of the Italian. The bluster went out of the big man. He was like a pricked balloon. “Since you know—why ask me?” “Why did you lie this morning?” “Business reasons. Besides, I do not trust the Jugo-Slav police. They hate the Italians. They would not have given me justice.”
 Глава восьмая
Новые удивительные открытия
   – Теперь меня уже ничем не удивишь, – сказал мсье Бук. – Абсолютно ничем. Даже если все пассажиры поезда окажутся чадами и домочадцами Армстронгов, я и то нисколько не удивлюсь. – Весьма глубокое замечание, – сказал Пуаро. – А вам бы хотелось услышать, что может нам сообщить итальянец – самый, по вашему мнению, подозрительный пассажир? – Вы собираетесь преподнести нам еще одну из своих знаменитых догадок?– Вы не ошиблись.
   – Поистине просто сверхъестественное дело, – сказал доктор Константин.– Ничуть, вполне естественное.Мсье Бук в комическом отчаянии развел руками:– Ну если уж оно кажется вам естественным, друг мой...Он осекся: Пуаро попросил официанта пригласить Антонио Фоскарелли.Огромный итальянец с настороженным видом вошел в вагон. Он озирался, как затравленный зверь.  – Что вам от меня нужно? – сказал он. – Я уже все сказал… Слышите – все! – и он ударил кулаком по столу.– Нет, вы сказали нам далеко не все! – решительно оборвал его Пуаро. – Вы не сказали правды! – Правды? – итальянец кинул на Пуаро встревоженный взгляд. Он сразу сник, присмирел.– Вот именно. Не исключено, что она мне и без того известна. Но если вы поговорите со мной начистоту, это сослужит вам добрую службу.– Вы разговариваете точь-в-точь как американская полиция. От них только и слышишь: «Выкладывай все начистоту, выкладывай все начистоту», – знакомая музыка.– Вот как, значит, вы уже имели дело с нью-йоркской полицией? – Нет, нет, что вы! Им не удалось найти никаких улик против меня, хотя, видит Бог, они очень старались.– Вы имеете в виду дело Армстронгов, не так ли? – спросил Пуаро спокойно. – Вы служили у них шофером?Его глаза встретились с глазами итальянца. С Фоскарелли бахвальство как рукой сняло – казалось, из него выпустили весь воздух.– Если вы и так все знаете, зачем спрашивать меня? – Почему вы солгали нам сегодня утром?– Из деловых соображений. Кроме того, я не доверяю югославской полиции. Они ненавидят итальянцев. От них справедливости не жди.
 “Perhaps it is exactly justice that they would have given you!” “No, no, I had nothing to do with this business last night. I never left my carriage. The longfaced Englishman, he can tell you so. It was not I who killed this pig—this Ratchett. You cannot prove anything against me.” Poirot was writing something on a sheet of paper. He looked up and said quietly: “Very good. You can go.” Foscarelli lingered uneasily. “You realise that it was not I? That I could have had nothing to do with it!” “I said that you could go.”
It is a conspiracy. You are going to frame me? All for a pig of a man who should have gone to the chair! It was an infamy that he did not. If it had been me—if I had been arrested—” “But it was not you. You had nothing to do with the kidnapping of the child.” “What is that you are saying? Why, that little one—she was the delight of the house. Tonio, she called me. And she would sit in the car and pretend to hold the wheel. All the household worshipped her! Even the police came to understand that. Ah, the beautiful little one!” His voice had softened. The tears came into his eyes. Then he wheeled round abruptly on his heel and strode out of the dining-car. “Pietro,” called Poirot. The dining-car attendant came at a run. “The No. 10—the Swedish lady.” “Bien, Monsieur.” “Another?” cried M. Bouc. “Ah, no—it is not possible. 
 – А может быть, как раз наоборот, вы получили бы по справедливости?
   – Нет, нет, я не имею никакого отношения к вчерашнему убийству. Я не выходил из купе. Зануда англичанин подтвердит мои слова. Я не убивал этого мерзавца Рэтчетта. У вас нет никаких улик против меня.
   Пуаро, писавший что-то на клочке бумаги, поднял глаза и спокойно сказал:
   – Отлично. Вы можете идти.
   Фоскарелли тревожно переминался с ноги на ногу и не уходил:– Вы же понимаете, что это не я… Что я не мог иметь никакого отношения к убийству.
   – Я сказал, вы можете идти. – Вы все сговорились. Хотите пришить мне дело из-за какого-то мерзавца, по которому давно электрический стул плачет. Просто позор, что он тогда избежал наказания. Вот если б я очутился на его месте… если б меня арестовали… – Однако арестовали не вас. Вы же не участвовали в похищении ребенка.– Да что вы говорите! На эту малышку все нарадоваться не могли. Она звала меня Тонио. Залезет, бывало, в машину и держит руль, будто правит. Все ее обожали, весь дом! Даже до полиции под конец это дошло. Прелесть, что за девчушка! Голос его задрожал. На глаза навернулись слезы. Фоскарелли круто повернулся на каблуках и быстро вышел из вагона.– Пьетро! – позвал Пуаро. Официант подбежал к нему.– Позовите шведскую даму – место десятое.– Слушаюсь, мсье.– Еще одна? – воскликнул мсье Бук. – Ах нет, это невероятно. Нет, нет, и не говорите! 
I tell you it is not possible.” “Mon cher—we have to know. Even if in the end everybody on the train proves to have had a motive for killing Ratchett, we have to know. Once we know, we can settle once for all where the guilt lies.” “My head is spinning,” groaned M. Bouc. Greta Ohlsson was ushered in sympathetically by the attendant. She was weeping bitterly. She collapsed on the seat facing Poirot and wept steadily into a large handkerchief. “Now do not distress yourself, Mademoiselle. Do not distress yourself,” Poirot patted her on the shoulder. “Just a few little words of truth, that is all. You were the nurse who was in charge of little Daisy Armstrong?” “It is true—it is true,” wept the wretched woman. “Ah, she was an angel—a little sweet trustful angel. She knew nothing but kindness and love—and she was taken away by that wicked man—cruelly treated—and her poor mother—and the other little one who never lived at all. You cannot understand—you cannot know—if you had been there as I was—if you had seen the whole terrible tragedy! I ought to have told you the truth about myself this morning. But I was afraid—afraid. I did so rejoice that that evil man was dead—that he could not any more kill or torture little children. Ah! I cannot speak—I have no words. ...” She wept with more vehemence than ever. Poirot continued to pat her gently on the shoulder. “There—there—I comprehend—I comprehend everything—everything, I tell you. I will ask you no more questions. It is enough that you have admitted what I know to be the truth. I understand, I tell you.”
Это просто невероятно.
   – Друг мой, мы должны все узнать. Даже если в результате окажется, что у всех без исключения пассажиров были причины желать смерти Рэтчетта, мы должны их узнать. Ибо это единственный путь разгадать убийство.
   – У меня голова идет кругом, – простонал мсье Бук.
   Бережно поддерживая ее под руку, официант доставил плачущую навзрыд Грету Ольсон. Рухнув на стул напротив Пуаро, она зарыдала еще сильней, сморкаясь в огромный носовой платок.
   – Не стоит расстраиваться, мадемуазель, – потрепал ее по плечу Пуаро. – Скажите нам правду – вот все, что нам требуется. Ведь вы были няней Дейзи Армстронг.
   – Верно… – сквозь слезы проговорила несчастная шведка. – Это был настоящий ангелочек – такая доверчивая, такая ласковая Она знала в жизни только любовь и доброту, а этот злодей похитил ее… и мучил… А ее бедная мать… и другая малышка, которая так и не появилась на свет. Вам этого не понять… вы не видели… Ах, если бы вы тогда были там… если бы вы пережили эти ужасы. Нужно было сказать вам утром всю правду… Но я побоялась. Я так обрадовалась, что этот злодей уже мертв… что он не может больше мучить и убивать детей. Ах, мне трудно говорить… я не нахожу слов…
   Рыдания душили ее.
   Пуаро снова ласково потрепал ее по плечу:
   – Ну, ну… успокойтесь, пожалуйста… я понимаю… я все понимаю… право же, все Я больше ни о чем не буду вас спрашивать Мне достаточно, что вы признали правду. Я все понимаю, право же.
By now inarticulate with sobs, Greta Ohlsson rose and groped her way towards the door. As she reached it she collided with a man coming in. It was the valet—Masterman. He came straight up to Poirot and spoke in his usual quiet, unemotional voice’. “I hope I’m not intruding, sir. I thought it best to come along at once, sir, and tell you the truth. I was Colonel Armstrong’s batman in the War, sir, and afterwards I was his valet in New York. I’m afraid I concealed that fact this morning. It was very wrong of me, sir, and I thought I’d better come and make a clean breast of it. But I hope, sir, that you’re not suspecting Tonio in any way. Old Tonio, sir, wouldn’t hurt a fly. And I can swear positively that he never left the carriage all last night. So, you see, sir, he couldn’t have done it. Tonio may be a foreigner, sir, but he’s a very gentle creature. Not like those nasty murdering Italians one reads about.” He stopped. Poirot looked steadily at him. “Is that all you have to say?”
That is all, sir.” He paused; then, as Poirot did not speak, he made an apologetic little bow and after a momentary hesitation left the dining-car in the same quiet unobtrusive fashion as he had come. “This,” said Dr. Constantine, is more wildly improbable than any roman policier I have ever read.” “I agree,” said M. Bouc. “Of the twelve passengers in that coach, nine have been proved to have had a connection with the Armstrong case.
 Грета Ольсон, которой рыдания мешали говорить, встала и, точно слепая, стала ощупью пробираться к выходу. Уже в дверях она столкнулась с входившим в вагон мужчиной.
   Это был лакей Мастермэн.
   Он подошел к Пуаро и, как обычно, спокойно и невозмутимо обратился к нему:
   – Надеюсь, я вам не помешал, сэр. Я решил, что лучше прямо прийти к вам и поговорить начистоту. Во время войны я был денщиком полковника Армстронга, потом, служил у него лакеем в Нью-Йорке. Сегодня утром я сказал вам неправду. Я очень сожалею об этом, сэр, и поэтому решил прийти к вам и повиниться. Надеюсь, сэр, вы не подозреваете Тонио. Старина Тонио, сэр, он и мухи не обидит. Я действительно могу поклясться, что прошлой ночью он не выходил из купе. Так что, сами понимаете, сэр, он никак не мог этого сделать. Хоть Тонио и иностранец, но он сама доброта – он вовсе не похож на тех итальянских головорезов, о которых пишут в газетах.Мастермэн замолчал. Пуаро посмотрел на него в упор:– Это все, что вы хотели нам сказать?
   – Все, сэр.Он еще минуту помедлил, но, видя, что Пуаро молчит, сконфуженно поклонился и, секунду поколебавшись, вышел из вагона так же незаметно и тихо, как вошел.– Просто невероятно! – сказал доктор Константин. – Действительность оставляет позади детективные романы, которые мне довелось прочесть.– Вполне согласен с вами, – сказал мсье Бук, – из двенадцати пассажиров девять имеют отношение к делу Армстронгов. 
 What next, I ask you? Or should I say, who next?” “I can almost give you the answer to your question,” said Poirot. “Here comes our American sleuth, Mr. Hardman.” “Is he, too, coming to confess?” Before Poirot could reply the American had reached their table. He cocked an alert eye at them and sitting down he drawled out: “Just exactly what’s up on this train? It seems bughouse to me.” Poirot twinkled at him. “Are you quite sure, Mr. Hardman, that you yourself were not the gardener at the Armstrong home?” “They didn’t have a garden,” replied Mr. Hardman literally. “Or the butler?” “Haven’t got the fancy manners for a place like that. No, I never had any connection with the Armstrong house—but I’m beginning to believe I’m about the only one on this train who hadn’t! Can you beat it? That’s what I say—can you beat it?” “It is certainly a little surprising,” said Poirot mildly. “C’est rigolo,” burst from M. Bouc. “Have you any ideas of your own about the crime, Mr. Hardman?” inquired Poirot. “No, sir. It’s got me beat. I don’t know how to figure it out. They can’t all be in it—but which one is the guilty party is beyond me. How did you get wise to all this? That’s what I want to know.” “I just guessed.” “Then, believe me, you’re a pretty slick guesser. Yes, I’ll tell the world you’re a slick guesser.” Mr. Hardman leaned back and looked at Poirot admiringly. “You’ll excuse me,” he said, “but no one would believe it to look at you. I take off my hat to you. I do indeed.” “You are too kind, M. Hardman.” “Not at all.  
Что же дальше, хотел бы я знать? Или, вернее, кто же дальше?
   – А я, пожалуй, могу ответить на ваш вопрос, – сказал Пуаро. – Смотрите, к нам пожаловал американский сыщик мистер Хардман.
   – Неужели он тоже идет признаваться?
   Пуаро еще и ответить не успел, а американец уже стоял у стола. Он понимающе подмигнул присутствующим и, усаживаясь, протянул:
   – Нет, вы мне объясните, что здесь происходит? Настоящий сумасшедший дом.Пуаро хитро на него посмотрел:– Мистер Хардман, вы случайно не служили садовником у Армстронгов?  – У них не было сада, – парировал мистер Хардман, буквально истолковав вопрос.– А дворецким? – Манеры у меня неподходящие для дворецкого. Нет, я никак не связан с Армстронгами, но сдается мне, я тут единственное исключение. Как вы это объясните? Интересно, как вы это объясните?
   – Это, конечно, несколько странно, – невозмутимо сказал Пуаро. – Вот именно, – поддакнул мсье Бук.
   – А как вы сами это объясняете, мистер Хардман? – спросил Пуаро.  – Никак, сэр. Просто ума не приложу. Не может же так быть, чтобы все пассажиры были замешаны в убийстве: но кто из них виновен, ей-ей, не знаю. Как вы раскопали их прошлое – вот что меня интересует.
   – Просто догадался.– Ну и ну. Да я теперь про вас на весь свет растрезвоню. Мистер Хардман откинулся на спинку стула и восхищенно посмотрел на Пуаро. – Извините, – сказал он, – но поглядеть на вас, в жизни такому не поверишь. Завидую, просто завидую, ей-ей.  – Вы очень любезны, мистер Хардман.– Любезен не любезен, а никуда не денешься, 
 I’ve got to hand it to you.” “All the same,” said Poirot, “the problem is not yet quite solved. Can we say with authority that we know who killed M. Ratchett?” “Count me out,” said Mr. Hardman. “I’m not saying anything at all. I’m just full of natural admiration. What about the other two you haven’t had a guess at yet? The old American dame, and the lady’s-maid? I suppose we can take it that they’re the only innocent parties on the train?” “Unless,” said Poirot, smiling, “we can fit them into our little collection as—shall we say— housekeeper and cook in the Armstrong household?” “Well, nothing in the world would surprise me now,” said Mr. Hardman with quiet resignation. “Bughouse—that’s what this business is—bughouse!”Ah! mon cher, that would be indeed stretching coincidence a little too far,” said M. Bouc. “They cannot all be in it.” Poirot looked at him. “You do not understand,” he said. “You do not understand at all. Tell me, do you know who killed Ratchett?” “Do you?” countered M. Bouc. Poirot nodded. “Oh, yes,” he said. “I have known for some time. It is so clear that I wonder you have not seen it also.” He looked at Hardman and asked: “And you?” The detective shook his head. He stared at Poirot curiously. “I don’t know,” he said. “I don’t know at all. Which of them was it?” Poirot was silent a minute. Then he said: “If you will be so good, M. Hardman, assemble everyone here. There are two possible solutions of this case. I want to lay them both before you all.”



вы меня обскакали.– И тем не менее, – сказал Пуаро, – вопрос окончательно не решен. Можем ли мы с уверенностью сказать, что знаем, кто убил Рэтчетта? – Я пас, – сказал мистер Хардман, – я в этом деле не участвую. Восхищаюсь вами, что да, то да, но и все тут. А насчет двух остальных вы еще не догадались? Насчет пожилой американки и горничной? Надо надеяться, хоть они тут ни при чем.– Если только, – улыбаясь сказал Пуаро, – мы не определим их к Армстронгам, ну, скажем, в качестве кухарки и экономки.– Что ж, меня больше ничем не удивишь, – сказал мистер Хардман, покоряясь судьбе. – Настоящий сумасшедший дом, одно слово!– Ах, друг мой, вы слишком увлеклись совпадениями, сказал мсье Бук. – Не могут же все быть причастны к убийству. Пуаро смерил его взглядом.– Вы не поняли, – сказал он. – Совсем не поняли меня. Скажите, вы знаете, кто убил Рэтчетта? – А вы? – отпарировал мсье Бук. – Да, – кивнул Пуаро. – С некоторых пор – да. И это настолько очевидно, что я удивляюсь, как вы не догадались. Он перевел взгляд на Хардмана и спросил: – А вы тоже не догадались? Сыщик покачал головой. Он во все глаза глядел на Пуаро. – Не знаю, – сказал он. – Я ничего не знаю. Так кто же из них укокошил старика? Пуаро ответил не сразу. – Я попрошу вас, мистер Хардман, – сказал он, чуть помолчав, – пригласить всех сюда. Существуют две версии этого преступления. Я хочу, когда все соберутся, изложить вам обе.
The passengers came crowding into the restaurant car and took their seats round the tables. They all bore more or less the same expression, one of expectancy mingled with apprehension. The Swedish lady was still weeping, and Mrs. Hubbard was comforting her. “Now you must just take a hold on yourself, my dear. Everything’s going to be perfectly all right. You mustn’t lose your grip on yourself. If one of us is a nasty murderer, we know quite well it isn’t you. Why, anyone would be crazy even to think of such a thing. You sit here, and I’ll stay right by you—and don’t you worry any.” Her voice died away as Poirot stood up. The Wagon Lit conductor was hovering in the doorway. “You permit that I stay, Monsieur?” “Certainly, Michel.” Poirot cleared his throat. “Messieurs et mesdames, I will speak in English since I think all of you know a little of that language. We are here to investigate the death of Samuel Edward Ratchett—alias Cassetti. There are two possible solutions of the crime. I shall put them both before you, and I shall ask M. Bouc, and Dr. Constantine here to judge which solution is the right one. “Now you all know the facts of the case. Mr. Ratchett was found stabbed this morning. He was last known to be alive at 12.37 last night when he spoke to the Wagon Lit conductor through the door. A watch in his pyjama pocket was found to be badly dented, and it had stopped at a quarter past one. Dr. Constantine, who examined the body when found, puts the time of death as having been between midnight and two in the morning. 
Глава девятая
Пуаро предлагает две версии
   Пассажиры один за другим входили в вагон-ресторан и занимали места за столиками. У всех без исключения на лицах были написаны тревога и ожидание. Шведка все еще всхлипывала, миссис Хаббард ее утешала.
   – Вы должны взять себя в руки, голубушка. Все обойдется. Не надо так расстраиваться. Если даже среди нас есть этот ужасный убийца, всем ясно, что это не вы. Надо с ума сойти, чтобы такое на вас подумать! Садитесь вот сюда, а я сяду рядышком с вами, и успокойтесь, ради Бога.
   Пуаро встал, и миссис Хаббард замолкла.
   В дверях с ноги на ногу переминался Пьер Мишель: – Разрешите остаться, мсье?– Разумеется, Мишель.Пуаро откашлялся:– Дамы и господа, я буду говорить по-английски, так как полагаю, что все вы в большей или меньшей степени знаете этот язык. Мы собрались здесь, чтобы расследовать убийство Сэмьюэла Эдуарда Рэтчетта – он же Кассетти. Возможны две версии этого преступления. Я изложу вам обе и спрошу присутствующих здесь мсье Бука и доктора Константина, какую они сочтут правильной.Все факты вам известны. Сегодня утром мистера Рэтчетта нашли убитым – он был заколот кинжалом. Нам известно, что вчера в 12.37 пополуночи он разговаривал из-за двери с проводником и, следовательно, был жив. В кармане его пижамы нашли разбитые часы – они остановились в четверть второго. Доктор Константин – он обследовал тело говорит, что смерть наступила между двенадцатью и двумя часами пополуночи.
At half an hour after midnight, as you all know, the train ran into a snowdrift. After that time it was impossible for anyone to leave the train. “The evidence of Mr. Hardman, who is a member of a New York detective agency—” (Several heads turned, to look at Mr. Hardman.)—“shows that no one could have passed his compartment (No. 16 at the extreme end) without being seen by him. We are therefore forced to the conclusion that the murderer is to be found among the occupants of one particular coach— the Stamboul-Calais coach. “That, I will say, was our theory.” “Comment?” ejaculated M. Bouc, startled. “But I will put before you an alternative theory. It is very simple. Mr. Ratchett had a certain enemy whom he feared. He gave Mr. Hardman a description of this enemy and told him that the attempt, if made at all, would most probably be made on the second night out from Stamboul. “Now I put it to you, ladies and gentlemen, that Mr. Ratchett knew a good deal more than he told. The enemy, as Mr. Ratchett expected, joined the train at Belgrade or else at Vincovci by the door left open by Colonel Arbuthnot and Mr.MacQueen, who had just descended to the platform. He was provided with a suit of Wagon Lit uniform, which he wore over his ordinary clothes, and a pass-key which enabled him to gain access to Mr. Ratchett’s compartment in spite of the door’s being locked. Mr. Ratchett was under the influence of a sleeping draught. This man stabbed him with great ferocity and left the compartment through the communicating door leading to Mrs. Hubbard’s compartment—” “That’s so,” said Mrs. Hubbard, nodding her head.


 В половине первого, как все вы знаете, поезд вошел в полосу заносов. После этого покинуть поезд было невозможно. Мистер Хардман – а он сыщик Нью-Йоркского сыскного агентства (многие воззрились на мистера Хардмана) утверждает, что никто не мог пройти мимо его купе (купе номер шестнадцать в дальнем конце коридора) незамеченным. Исходя из этого, мы вынуждены заключить, что убийцу следует искать среди пассажиров вагона СТАМБУЛ-КАЛЕ. Так нам представлялось это преступление. – То есть как? – воскликнул изумленный мсье Бук. – Теперь я изложу другую версию, полностью исключающую эту. Она предельно проста. У мистера Рэтчетта был враг, которого он имел основания опасаться. Он описал мистеру Хардману своего врага и сообщил, что покушение на его жизнь, если, конечно, оно произойдет, по всей вероятности, состоится на вторую ночь по выезде из Стамбула. Должен вам сказать, дамы и господа, что Рэтчетт знал гораздо больше, чем говорил. Враг, как и ожидал мистер Рэтчетт, сел на поезд в Белграде или в Виньковцах, где ему удалось пробраться в вагон через дверь, которую забыли закрыть полковник Арбэтнот и мистер Маккуин, выходившие на перрон в Белграде.Враг этот запасся формой проводника спальных вагонов, которую надел поверх своего обычного платья, и вагонным ключом, который позволил ему проникнуть в купе Рэтчетта, несмотря на то, что его дверь была заперта. Мистер Рэтчетт не проснулся – он принял на ночь снотворное.Человек набросился на Рэтчетта с кинжалом, нанес ему дюжину ударов и, убив, ушел из купе через дверь, ведущую в купе миссис Хаббард…– Да, да, это так… – закивала головой миссис – Хаббард. 
 “He thrust the dagger he had used into Mrs. Hubbard’s sponge-bag in passing. Without knowing it, he lost a button of his uniform. Then he slipped out of the compartment and along the corridor. He hastily thrust the uniform into a suitcase in an empty compartment, and a few minutes later, dressed in ordinary clothes, he left the train just before it started off, using the same means for egress—the door near the dining-car.” Everybody gasped. “What about that watch?” demanded Mr. Hardman. “There you have the explanation of the whole thing. Mr. Ratchett had omitted to put his watch back an hour as he should have done at Tzaribrod. His watch still registered Eastern European time, which is one hour ahead of Central European time. It was a quarter past twelve when Mr. Ratchett was stabbed—not a quarter past one.” “But it is absurd, that explanation!” cried M. Bouc. “What of the voice that spoke from the compartment at twenty-three minutes to one? It was either the voice of Ratchett—or else that of his murderer.” “Not necessarily. It might have been—well—a third person. One who had gone in to speak to Ratchett and found him dead. He rang the bell to summon the conductor; then, as you express it, the wind rose in him—he was afraid of being accused of the crime, and he spoke pretending to be Ratchett.” “C’est possible,” admitted M. Bouc grudgingly. Poirot looked at Mrs. Hubbard. “Yes, Madame, you were going to say—” “Well, I don’t quite know what I was going to say.


 – Мимоходом он сунул кинжал в умывальную сумочку миссис Хаббард. Сам того не подозревая, он обронил в купе пуговицу с формы проводника. Затем вышел из купе и пошел по коридору. Заметив пустое купе, он поспешно скинул форму проводника, сунул ее в чужой сундук и через несколько минут, переодетый в свой обычный костюм, сошел с поезда прямо перед его отправлением через ту же дверь рядом с вагоном-рестораном. У пассажиров вырвался дружный вздох облегчения. – А как быть с часами? – спросил мистер Хардман.– Вот часы-то все и объясняют. Мистер Рэтчетт забыл перевести их на час назад, как ему следовало бы сделать в Царьброде. Часы его по-прежнему показывают восточноевропейское время, а оно на час опережает среднеевропейское. А следовательно, мистера Рэтчетта убили в четверть первого, а не в четверть второго.– Это объяснение никуда не годится! – закричал мсье Бук. – А чей голос ответил проводнику из купе Рэтчетта в 12.37, как вы это объясните? Говорить мог только Рэтчетт или его убийца.– Необязательно. Это могло быть… ну, скажем… какое-то третье лицо. Предположим, что человек этот приходит к Рэтчетту поговорить и видит, что он мертв. Нажимает кнопку, чтобы вызвать проводника, но тут у него, как говорится, душа падает в пятки, он пугается, что его обвинят в преступлении, и отвечает так, как если бы это говорил Рэтчетт.– Возможно, – неохотно признал мсье Бук. Пуаро посмотрел на миссис Хаббард: – Вы что-то хотели сказать, мадам?– Я и сама не знаю, что я хотела сказать. 
 Do you think I forgot to put my watch back too?” “No, Madame. I think you heard the man pass through—but unconsciously. Later you had a nightmare of a man being in your compartment and woke up with a start and rang for the conductor.” “Well, I suppose that’s possible,” admitted Mrs. Hubbard. Princess Dragomiroff was looking at Poirot with a very direct glance. “How do you explain the evidence of my maid, Monsieur?” “Very simply, Madame. Your maid recognised the handkerchief I showed her as yours. She somewhat clumsily tried to shield you. She did encounter the man, but earlier—while the train was at Vincovci station. She pretended to have seen him at a later hour, with a confused idea of giving you a water-tight alibi.” The Princess bowed her head. “You have thought of everything, Monsieur. I—I admire you.” There was a silence. Then everyone jumped as Dr. Constantine suddenly hit the table a blow with his fist. “But no,” he said. “No, no, and again no! That is an explanation that will not hold water. It is deficient in a dozen minor points. The crime was not committed so—M. Poirot must know that perfectly well.” Poirot turned a curious glance on him. “I see,” he said, “that I shall have to give you my second solution. But do not abandon this one too abruptly. You may agree with it later.” He turned back again to face the others. “There is another possible solution of the crime. This is how I arrived at it. “When I had heard all the evidence, I leaned back and shut my eyes, and began to think. Certain points presented themselves to me as worthy of attention. I enumerated these points to my two colleagues. Some I have already elucidated—such as a grease spot on a passport, and so on. I will run over the points that remain. The first and most important is a remark made to me by M. Bouc in the restaurant car at lunch on the first day after leaving Stamboul—to the effect that the company assembled was interesting because it was so varied—representing as it did all classes and nationalities. “I agreed with him, but when this particular point came into my mind, I tried to imagine whether such an assembly was ever likely to be collected under any other conditions.
А как вы думаете, я тоже могла забыть перевести часы?
   – Нет, мадам. Я полагаю, вы слышали сквозь сон, как этот человек прошел через ваше купе, а позже вам приснилось, что у вас кто-то в купе, и вы вскочили и вызвали проводника.
   – Вполне возможно, – согласилась миссис Хаббард.
   Княгиня Драгомирова пристально посмотрела на Пуаро:
   – А как вы объясните показания моей горничной, мсье?
   – Очень просто, мадам. Ваша горничная опознала ваш платок. И очень неловко старалась вас выгородить. Она действительно встретила человека в форме проводника, только гораздо раньше, в Виньковцах. Но сказала нам, что видела его часом позже, полагая, что тем самым обеспечивает вас стопроцентным алиби.
   Княгиня кивнула:– Вы все предусмотрели, мсье. Я… я восхищаюсь вами.  Наступило молчание. Но тут доктор Константин так хватил кулаком по столу, что все чуть не подскочили. – Нет, нет, нет и нет! – закричал он. – Ваше объяснение никуда не годится! В нем тысяча пробелов. Преступление было совершено иначе, и мсье Пуаро это отлично знает.  Пуаро взглянул на него с интересом. – Вижу, – сказал он, – что мне придется изложить и мою вторую версию. Но не отказывайтесь от первой столь поспешно. Возможно, позже вы с ней согласитесь.Он снова обратился к аудитории: – Есть и вторая версия этого преступления. Вот как я к ней пришел. Выслушав все показания, я расположился поудобней, закрыл глаза и стал думать Некоторые детали показались тине достойными внимания. Я перечислил их моим коллегам. Кое-какие из них я уже объяснил – такие, как жирное пятно на паспорте, и другие. Поэтому я займусь оставшимися. Первостепенную важность, по-моему, представляет замечание, которым обменялся со мной мсье Бук, когда мы сидели в ресторане на следующий день по отъезде из Стамбула. Он сказал мне: «Какая пестрая компания!» – имея в виду, что здесь собрались представители самых разных классов и национальностей. Я с ним согласился, однако позже, припомнив это его замечание, попытался представить: а где еще могло собраться такое пестрое общество?
And the answer I made to myself was—only in America. In America there might be a household composed of just such varied nationalities—an Italian chauffeur, an English governess, a Swedish nurse, a German lady’s-maid, and so on. That led me to my scheme of ‘guessing’—that is, casting each person for a certain part in the Armstrong drama much as a producer casts a play. Well, that gave me an extremely interesting and satisfactory result. “I had also examined in my own mind each separate person’s evidence, with some curious results. Take first the evidence of Mr. MacQueen. My first interview with him was entirely satisfactory. But in my second he made rather a curious remark. I had described to him the finding of a note mentioning the Armstrong case. He said, ‘But surely—’ and then paused and went on, ‘I mean—that was rather careless of the old man.’ “Now I could feel that that was not what he had started out to say. Supposing what he had meant to saywas ‘But surely that was burnt!’ In which case, MacQueen knew of the note and of its destruction—in other words, he was either the murderer or an accomplice of the murderer. Very good. “Then the valet. He said his master was in the habit of taking a sleeping draught when travelling by train. That might be true, but would Ratchett have taken one last night? The automatic under his pillow gave the lie to that statement.


 И ответил себе – только в Америке. Только в Америке могут собраться под одной крышей люди самых разных национальностей: итальянец-шофер, английская гувернантка, нянька-шведка, горничная-француженка и т.д. И это натолкнуло меня на мою систему «догадок»: то есть подобно тому, как режиссер распределяет роли, я стал подбирать каждому из пассажиров подходящую для него роль в трагедии семейства Армстронгов. Такой метод оказался плодотворным.
   Перебрав в уме еще раз показания пассажиров, я пришел к весьма любопытным результатам. Для начала возьмем показания мистера Маккуина. Первая беседа с ним не вызвала у меня никаких подозрений. Но во время второй он обронил небезынтересную фразу. Я сообщил ему, что мы нашли записку, в которой упоминается о деле Армстронгов. Он сказал: «А разве…» осекся и, помолчав, добавил: «Ну это самое,неужели старик поступил так опрометчиво?..» Но я почувствовал, что он перестроился на ходу. Предположим, он хотел сказать: «А разве ее не сожгли?» Следовательно, Маккуин знал и о записке, и о том, что ее сожгли, или, говоря другими словами, он был убийцей или пособником убийцы. С этим все. Перейдем к лакею. Он сказал, что его хозяин в поезде обычно принимал на ночь снотворное. Возможно, что и так. Но разве стал бы Рэтчетт принимать снотворное вчера? Под подушкой у него мы нашли пистолет, а значит, 
 Ratchett intended to be on the alert last night. Whatever narcotic was administered to him must have been given without his knowledge. By whom? Obviously by MacQueen or the valet. “Now we come to the evidence of Mr. Hardman. I believed all that he told me about his own identity, but when it came to the actual methods he had employed to guard Mr. Ratchett, his story was neither more nor less than absurd. The only way to have protected Ratchett effectively was to pass the night actually in his compartment or in some spot where he could watch the door. The one thing that his evidence did show plainly was that no one in any other part of the train could possibly have murdered Ratchett. It drew a clear circle round the Stamboul-Calais carriage. That seemed to me a rather curious and inexplicable fact, and I put it aside to think over. “You probably all know by now of the few words I overheard between Miss Debenham and Colonel Arbuthnot. The interesting thing to my mind was the fact that Colonel Arbuthnot called her Mary and was clearly on terms of intimacy with her. But the Colonel was supposed to have met her only a few days previously. And I know Englishmen of the Colonel’s type—even if he had fallen in love with the young lady at first sight, he would have advanced slowly and with decorum, not rushing things. Therefore I concluded that Colonel Arbuthnot and Miss Debenham were in reality well acquainted and were for some reason pretending to be strangers. Another small point was Miss Debenham’s easy familiarity with the term ‘long distance’ for a telephone call. Yet Miss Debenham had told me that she had never been in the States. “To pass to another witness.


Рэтчетт был встревожен и собирался бодрствовать. Следовательно, и это ложь. Так что если он и принял наркотик, то лишь сам того не ведая. Но кто мог подсыпать ему снотворное? Только Маккуин или лакей. Теперь перейдем к показаниям мистера Хардмана. Сведения, которые он сообщил о себе, показались мне достоверными, но методы, которыми он собирался охранять жизнь мистера Рэтчетта, были по меньшей мере нелепыми.Имелся только один надежный способ защитить Рэтчетта провести ночь в его купе или где-нибудь в другом месте, откуда можно следить за дверью в его купе. Из показаний Хардмана выяснилось лишь одно: Рэтчетта не мог убить пассажир никакого другого вагона. Значит, круг замкнулся – убийцу предстояло искать среди пассажиров вагона СТАМБУЛ – КАЛЕ. Весьма любопытный и загадочный факт, поэтому я решил чуть погодя еще подумать над ним.  Вы все, наверное, знаете, что я случайно подслушал разговор между мисс Дебенхэм и полковником Арбэтнотом. Я обратил внимание, что полковник звал ее Мэри и, судя по всему, был с ней хорошо знаком. Но ведь мне представляли дело так, будто полковник познакомился с мисс Дебенхэм всего несколько дней назад, а я хорошо знаю англичан этого типа. Такой человек, даже если бы он и влюбился с первого взгляда, долго бы ухаживал за девушкой и не стал бы торопить события. Из чего я заключил, что полковник и мисс Дебенхэм на самом деле хорошо знакомы, но по каким-то причинам притворяются, будто едва знают друг друга. Перейдем теперь к следующему свидетелю. 
 Mrs. Hubbard had told us that lying in bed she had been unable to see whether the communicating door was bolted or not, and so had asked Miss Ohlsson to see for her. Now—though her statement would have been perfectly true if she had been occupying compartment No. 2, 4, 12 or any even number, in which the bolt is directly under the handle of the door—in the uneven numbers such as compartment No. 3 the bolt is well above the handle and could not therefore be masked by the sponge-bag in the least. I was forced to the conclusion that Mrs. Hubbard was inventing an incident that had never occurred. “And here let me say just a word or two about times. To my mind the really interesting point about the dented watch, is the place where it was found—in Ratchett’s pyjama pocket, a singularly uncomfortable and unlikely place to keep one’s watch, especially as there is a watch ‘hook’ provided just by the head of the bed. I felt sure, therefore, that the watch had been deliberately placed in the pocket—faked. The crime, then, was notcommitted at a quarter past one. “Was it then committed earlier? To be exact, at twenty-three minutes to one? My friend M. Bouc advanced as an argument in favour of it the loud cry which awoke me from sleep. But if Ratchett had been heavily drugged, he could not have cried out. If he had been capable of crying out, he would have been capable of making some kind of struggle to defend himself, and there were no signs of any such struggle. “I remembered that MacQueen had called attention, not once but twice (and the second time in a very blatant manner), to the fact that Ratchett could speak no French.


 Миссис Хаббард рассказала нам, что из постели ей не было видно, задвинут засов на двери, ведущей в соседнее купе, или нет, и она попросила мисс Ольсон проверить это. Так вот, утверждение ее было бы верно, если бы она занимала купе номер два, четыре, двенадцать – словом, любое четное купе, потому что в них засов действительно проходит под дверной ручкой, тогда как в нечетных купе, и в частности в купе номер три, засов проходит над ручкой, и поэтому умывальная сумочка никак не может его заслонить. Из чего я не мог не сделать вывод, что такого случая не было, а значит, миссис Хаббард его выдумала. Теперь позвольте мне сказать несколько слов относительно времени. Что же касается часов, меня в них заинтересовало лишь то, что их нашли в пижамном кармане Рэтчетта – месте, в высшей степени неудобном и неподходящем, особенно если вспомнить, что в изголовье приделан специальный крючочек для часов Вот поэтому я не сомневался, что часы нарочно подложили в пижамный карман и подвели, а значит, преступление было совершено отнюдь не в четверть второго. Следует из этого, что оно было совершено раньше? Или, чтобы быть абсолютно точным, без двадцати трех час? В защиту этого предположения мой друг мсье Бук выдвигает тот довод, что как раз в это время меня разбудил громкий крик. Но ведь если Рэтчетт принял сильную дозу снотворного, он не мог кричать. Если бы он мог кричать, он мог бы и защищаться, а мы не обнаружили никаких следов борьбы. Я вспомнил, что мистер Маккуин постарался обратить мое внимание, и не один раз, а дважды (причем во второй раз довольно неловко), на то, что Рэтчетт не говорил по-французски.
 I came to the conclusion that the whole business at twenty-three minutes to one was a comedy played for my benefit! Anyone might see through the watch business—it is a common enough device in detective stories. They assumed that I should see through it and that, pluming myself on my own cleverness, I would go on to assume that since Ratchett spoke no French, the voice I heard at twenty-three minutes to one could not have been his, and that Ratchett must have been already dead. But I am convinced that at twenty-three minutes to one Ratchett was still lying in his drugged sleep. “But the device has succeeded! I have opened my door and looked out. I have actually heard the French phrase used. If I am so unbelievably dense as not to realise the significance of that phrase, it must be brought to my attention. If necessary, MacQueen can come right out in the open. He can say, ‘Excuse me, M. Poirot, that can’t have been Mr. Ratchett speaking. He couldn’t speak French.’ “Now, what was the real time of the crime? And who killed him? “In my opinion—and this is only an opinion—Ratchett was killed at some time very close upon two o’clock, the latest hour the doctor gives us as possible. “As to who killed him—” He paused, looking at his audience. He could not complain of any lack of attention. Every eye was fixed upon him. In the stillness you could have heard a pin drop. He went on slowly: “I was particularly struck by the extraordinary difficulty of proving a case against any one person on the train, and by the rather curious coincidence that in each case the testimony giving an alibi came from what I might describe as an ‘unlikely’ person.


 Поэтому я пришел к выводу, что представление в 12.37 разыграли исключительно для меня! О проделке с часами любой мог догадаться – к этому трюку часто прибегают в детективных романах. Они предполагали, что я догадаюсь о проделке с часами и, придя в восторг от собственной проницательности, сделаю вывод, что раз Рэтчетт не говорил по-французски, следовательно, в 12.37 из купе откликнулся не он. А значит, Рэтчетт к этому времени был уже убит. Но я уверен, что без двадцати трех минут час Рэтчетт, приняв снотворное, еще крепко спал. И тем не менее их хитрость сыграла свою роль. Я открыл дверь в коридор. Я действительно услышал французскую фразу. И если б я оказался непроходимо глуп и не догадался, что же все это значит, меня можно было бы ткнуть носом. В крайнем случае Маккуин мог пойти в открытую и сказать: «Извините, мсье Пуаро, но это не мог быть мистер Рэтчетт. Он не говорил по-французски». Так вот, когда же на самом деле было совершено преступление? И кто убийца?  Я предполагаю, но это всего лишь предположение, что Рэтчетта убили около двух часов, ибо, по мнению доктора, позже его убить не могли.Что же касается того, кто его убил… И он замолчал, оглядывая аудиторию. На недостаток внимания жаловаться не приходилось. Все взоры были прикованы к нему. Тишина стояла такая, что пролети муха, и то было бы слышно.– Прежде всего мое внимание привлекли два обстоятельства, – продолжал Пуаро. – Первое: как необычайно трудно доказать вину любого отдельно взятого пассажира, и второе: в каждом случае показания, подтверждающие алиби того или иного лица, исходили от самого, если можно так выразиться, неподходящего лица. 
 Thus, Mr. MacQueen and Colonel Arbuthnot provided alibis for each other—two persons between whom it seemed most unlikely there should have been any prior acquaintanceship. The same thing happened with the English valet and the Italian, and with the Swedish lady and the English girl. I said to myself: This is extraordinary—they cannot all be in it! “And then, Messieurs, I saw light. They were all in it. For so many people connected with the Armstrong case to be travelling by the same train through coincidence was not only unlikely: it was impossible. It must be not chance, but design. I remembered a remark of Colonel Arbuthnot’s about trial by jury. A jury is composed of twelve people—there were twelve passengers—Ratchett was stabbed twelve times. And the thing that had worried me all along—the extraordinary crowd travelling in the Stamboul-Calais coach at a slack time of year—this was explained. “Ratchett had escaped justice in America.There was no question as to his guilt. I visualised a self-appointed jury of twelve people who had condemned him to death and who by the exigencies of the case had themselves been forced to be his executioners. And immediately, on that assumption, the whole case fell into beautiful shining order. “I saw it as a perfect mosaic, each person playing his or her allotted part. It was so arranged that, if suspicion should fall on any one person, the evidence of one or more of the others would clear the accused person and confuse the issue. Hardman’s evidence was necessary in case some outsider should be suspected of the crime and be unable to prove an alibi. Так, например, Маккуин и полковник Арбэтнот, которые никак не могли быть прежде знакомы, подтвердили алиби друг друга. Так же поступили и лакей-англичанин и итальянец, и шведка и английская гувернантка И тогда я сказал себе: «Это невероятно, не могут же они в сев этом участвовать!» И тут, господа, меня осенило. Все до одного пассажиры были замешаны в убийстве, потому что не только маловероятно, но и просто невозможно, чтобы случай свел в одном вагоне стольких людей, причастных к делу Армстронгов. Тут уже просматривается не случай, а умысел. Я вспомнил слова полковника Арбэтнота о суде присяжных. Для суда присяжных нужно двенадцать человек в вагоне едет двенадцать пассажиров. На теле Рэтчетта обнаружено двенадцать ножевых ран. И тут прояснилось еще одно обстоятельство, не дававшее мне покоя: почему сейчас, в мертвый сезон, вагон СТАМБУЛ – КАЛЕ полон? Рэтчетту удалось избегнуть расплаты за свое преступление в Америке, хотя его вина была доказана. И я представил себе самостийный суд присяжных из двенадцати человек, которые приговорили Рэтчетта к смерти и вынуждены были сами привести приговор в исполнение. После этого все стало на свои места. Дело это представилось мне в виде мозаики, где каждое лицо занимало отведенное ему место. Все было задумано так, что, если подозрение падало на кого-нибудь одного, показания остальных доказывали бы его непричастность и запутывали следствие. Показания Хардмана были необходимы на тот случай, если в преступлении заподозрят какого-нибудь чужака, который не сможет доказать свое алиби.
The passengers in the Stamboul carriage were in no danger. Every minute detail of their evidence was worked out beforehand. The whole thing was a very cleverly planned jigsaw puzzle, so arranged that every fresh piece of knowledge that came to light made the solution of the whole more difficult. As my friend M. Bouc remarked, the case seemed fantastically impossible! That was exactly the impression intended to be conveyed. “Did this solution explain everything? Yes, it did. The nature of the wounds—each inflicted by a different person. The artificial threatening letters—artificial since they were unreal, written only to be produced as evidence. (Doubtless there were real letters, warning Ratchett of his fate, which MacQueen destroyed, substituting for them these others.) Then Hardman’s story of being called in by Ratchett—a lie, of course, from beginning to end. The description of the mythical ‘small dark man with a womanish voice’—a convenient description since it had the merit of not incriminating any of the actual Wagon Lit conductors and would apply equally well to a man or a woman. “The idea of stabbing is at first sight a curious one, but on reflection nothing else would fit the circumstances so well. A dagger was a weapon that could be used by everyone—strong or weak—and it made no noise. I fancy, though I may be wrong, that each person in turn entered Ratchett’s darkened compartment through that of Mrs. Hubbard—and struck!


 Пассажиры вагона СТАМБУЛ – КАЛЕ никакой опасности не подвергались Мельчайшие детали их показаний были заранее разработаны. Преступление напоминало хитроумную головоломку, сработанную с таким расчетом, что, чем больше мы узнавали, тем больше усложнялась разгадка. Как уже заметил мсье Бук, дело это невероятное. Но ведь именно такое впечатление оно и должно было производить. Объясняет ли эта версия все? Да, объясняет. Она объясняет характер ранений, потому что они наносились разными лицами. Объясняет подложные письма с угрозами, подложные, потому что они были написаны лишь для того, чтобы предъявить их следствию. Вместе с тем письма, в которых Рэтчетта предупреждали о том, что его ждет, несомненно, существовали, но Маккуин их уничтожил и заменил подложными.Объясняет она и рассказ Хардмана о том, как Рэтчетт нанял его на службу, – от начала до конца вымышленный; описание мифического врага – «темноволосого мужчины невысокого роста с писклявым голосом» – весьма удобное описание, потому что оно не подходит ни к одному из проводников и может быть легко отнесено как к мужчине, так и к женщине. Выбор кинжала в качестве орудия убийства может поначалу удивить, но по зрелом размышлении убеждаешься, что в данных обстоятельствах это выбор вполне оправданный. Кинжалом может пользоваться и слабый и сильный, и от него нет шума. Я представляю, хотя могу и ошибиться, что все по очереди проходили в темное купе Рэтчетта через купе миссис Хаббард и наносили по одному удару.
 They themselves would never know which blow actually killed him. “The final letter which Ratchett had probably found on his pillow was carefully burnt. With no clue pointing to the Armstrong case there would be absolutely no reason for suspecting any of the passengers on the train. It would be put down as an outside job, and the ‘small dark man with the womanish voice’ would actually have been seen by one or more of the passengers leaving the train, at Brod! “I do not know exactly what happened when the conspirators discovered that this part of their plan was impossible owing to the accident to the train. There was, I imagine, a hasty consultation, and then they decided to go through with it. It was true that now one and all of the passengers were bound to come under suspicion, but that possibility had already been foreseen and provided for. The only additional thing to be done was to confuse the issue even further. Two so-called ‘clues’ were dropped in the dead man’s compartment—one incriminating Colonel Arbuthnot (who had the strongest alibi and whose connection with the Armstrong family was probably the hardest to prove); and the second clue, the handkerchief, incriminating Princess Dragomiroff who, by virtue of her social position, her particularly frail physique and the alibi given her by her maid and the conductor, was practically in an unassailable position. “Further to confuse the issue, a red herring was drawn across the trail—the mythical woman in the red kimono. Again I am to bear witness to this woman’s existence. There is a heavy bang at my door. I get up and look out—and see the scarlet kimono disappearing in the distance. A judicious selection of people—the conductor, Miss Debenhamand MacQueen—will also have seen her. It was, I think, someone with a sense of humour who thoughtfully placed the scarlet kimono on the top of my suitcase whilst I was interviewing people in the dining-car.


 Я думаю, никто из них никогда не узнает, чей удар прикончил Рэтчетта.Последнее письмо, которое, по-видимому, подложили Рэтчетту на подушку, сожгли. Не будь улик, указывающих, что убийство имело отношение к трагедии Армстронгов, не было бы никаких оснований заподозрить кого-нибудь из пассажиров. Решили бы, что кто-то проник в вагон, и вдобавок один, а может, и не один пассажир увидел бы, как «темноволосый мужчина небольшого роста с писклявым голосом» сошел с поезда в Броде, и ему-то и приписали бы убийство. Не знаю точно, что произошло, когда заговорщики обнаружили, что эта часть их плана сорвалась из-за заносов. Думаю, что, наспех посовещавшись, они решили все-таки привести приговор в исполнение. Правда, теперь могли заподозрить любого из них, но они это предвидели и на такой случай разработали ряд мер, еще больше запутывающих дело. В купе убитого подбросили две так называемые «улики» – одну, ставящую под удар полковника Арбэтнота (у него было стопроцентное алиби и его знакомство с семьей Армстронгов было почти невозможно доказать), и вторую платок, ставящий под удар княгиню Драгомирову, которая благодаря своему высокому положению, хрупкости и алиби, которое подтверждали ее горничная и проводник, практически не подвергалась опасности. А чтобы еще больше запутать, нас направили по еще одному ложному следу – на сцену выпустили таинственную женщину в красном кимоно. И тут опять же все было подстроено так, чтобы я сам убедился в существовании этой женщины. В мою дверь громко постучали. Я вскочил, выглянул и увидел, как по коридору удаляется красное кимоно. Его должны были увидеть такие заслуживающие доверия люди, как мисс Дебенхэм, проводник и Маккуин. Потом, пока я допрашивал пассажиров в ресторане, какой-то шутник весьма находчиво засунул красное кимоно в мой чемодан. 
 Where the garment came from in the first place, I do not know. I suspect it is the property of Countess Andrenyi, since her luggage contained only a chiffon negligee so elaborate as to be rather a teagown than a dressing-gown. “When MacQueen first learned that the letter which had been so carefully burnt had in part escaped destruction, and that the word Armstrong was exactly the word remaining, he must at once have communicated his news, to the others. It was at this minute that the position of Countess Andrenyi became acute, and her husband immediately took steps to alter the passport. It was their second piece of bad luck! “They one and all agreed to deny utterly any connection with the Armstrong family. They knew I had no immediate means of finding out the truth, and they did not believe that I should go into the matter unless my suspicions were aroused against one particular person. “Now there was one further point to consider. Allowing that my theory of the crime was the correct one, and I believed that it must be the correct one, then obviously the Wagon Lit conductor himself must be privy to the plot. But if so, that gave us thirteen persons, not twelve. Instead of the usual formula ‘Of somany people one is guilty,’ I was faced with the problem that of thirteen persons one and one only was innocent. Which was that person? “I came to a very odd conclusion. I came to the conclusion that the person who had taken no part in the crime was the person who would be considered the most likely to do so. I refer to Countess Andrenyi. Чье это кимоно, не знаю. Подозреваю, что оно принадлежит графине Андрени, потому что в ее багаже нашлось лишь изысканное шифоновое неглиже, которое вряд ли можно использовать как халат. Когда Маккуин узнал, что клочок письма, которое они так тщательно сожгли, уцелел и что в нем упоминалось о деле Армстронгов, он тут же сообщил об этом остальным. Это обстоятельство сразу поставило под угрозу графиню Андрени, и ее муж поспешил подделать свой паспорт. Тут их во второй раз постигла неудача. Они договорились все как один отрицать свою связь с семейством Армстронгов. Им было известно, что я не смогу проверить их показания, и они полагали, что я не буду вникать в детали, разве что кто-то из них вызовет у меня подозрения. Осталось рассмотреть еще одну деталь. Если предположить, что я правильно восстановил картину преступления, – а я верю, что именно так и есть, – из этого неизбежно следует, что проводник был участником заговора.  Но в таком случае у нас получается не двенадцать присяжных, а тринадцать. И вместо обычного вопроса: «Кто из этих людей виновен?» – передо мной встает вопрос: «Кто же из этих тринадцати невиновен?» Так вот, кто же этот человек? И тут мысль моя пошла несколько необычным путем. Я решил, что именно та особа, которая, казалось бы, и должна была совершить убийство, не принимала в нем участия. Я имею в виду графиню Андрени. 
 I was impressed by the earnestness of her husband when he swore to me solemnly on his honour that his wife never left her compartment that night. I decided that Count Andrenyi took, so to speak, his wife’s place. “If so, then Pierre Michel was definitely one of the twelve. But how could one explain his complicity? He was a decent man who had been many years in the employ of the company—not the kind of man who could be bribed to assist in a crime. Then Pierre Michel must be involved in the Armstrong case. But that seemed very improbable. Then I remembered that the dead nurserymaid had been French. Supposing that that unfortunate girl had been Pierre Michel’s daughter. That would explain everything—it would also explain the place chosen for the staging of the crime. Were there any others whose part in the drama was not clear? Colonel Arbuthnot I put down as a friend of the Armstrongs. They had probably been through the War together. The maid, Hildegarde Schmidt—I could guess her place in the Armstrong household. I am, perhaps, over greedy, but I sense a good cook instinctively. I laid a trap for her—she fell into it. I said I knew she was a good cook. She answered: ‘Yes, indeed, all my ladies have said so.’ But if you are employed as a lady’s-maid your employers seldom have a chance of learning whether or not you are a good cook. “Then there was Hardman. He seemed quite definitely not to belong to the Armstrong household. I could only imagine that he had been in love with the French girl. I spoke to him of the charm of foreign women—and again I obtained the reaction I was looking for. Sudden tears came into his eyes, which he pretended were dazzled by the snow.


Я поверил графу, когда он поклялся мне честью, что его жена не выходила всю ночь из купе. И я решил, что граф Андрени, что называется, заступил на место жены.
   А если так, значит, одним из присяжных был Пьер Мишель.
   Чем же объяснить его участие? Он степенный человек, много лет состоит на службе в компании. Такого не подкупишь для участия в убийстве. А раз так, значит, Пьер Мишель должен иметь отношение к делу Армстронгов. Но вот какое, этого я не представлял. И тут я вспомнил о погибшей горничной – ведь она была француженкой. Предположим, что несчастная девушка была дочерью Пьера Мишеля. И тогда объясняется все, включая и выбор места преступления. Чьи роли в этой трагедии оставались нам еще неясны?
   Полковника Арбэтнота я представил другом Армстронгов. Он, наверное, воевал вместе с полковником.
О роли Хильдегарды Шмидт в доме Армстронгов я догадался легко. Как гурман я сразу чую хорошую кухарку.
   Я расставил фрейлейн Шмидт ловушку, и она не замедлила в нее попасть. Я сказал, что убежден в том, что она отличная кухарка. Она ответила: «Это правда, все мои хозяйки так говорили». Но когда служишь горничной, хозяйка не знает, хорошо ли ты готовишь.

Оставался еще Хардман. Я решительно не мог подыскать ему места в доме Армстронгов. Но я представил, что он мог быть влюблен во француженку. Я завел с ним разговор об обаянии француженок, и это произвело ожидаемое впечатление. У него на глазах выступили слезы, и он притворился, будто его слепит снег. 

 “There remains Mrs. Hubbard. Now Mrs. Hubbard, let me say, played the most important part in the drama. By occupying the compartment communicating with that of Ratchett she was more open to suspicion than anyone else. In the nature of things she could not have an alibi to fall back upon. To play the part she played—the perfectly natural, slightly ridiculous American fond mother—an artist was needed. But there was an artist connected with the Armstrong family: Mrs. Armstrong’s mother—Linda Arden, the actress . ...” He stopped. Then in a soft rich dreamy voice, quite unlike the one she had used throughout the journey, Mrs. Hubbard said: “I always fancied myself in comedy parts.” She went on, still dreamily: “That slip about the sponge-bag was silly. It shows that you should always rehearse property. We tried it on the way out—I was in an even-number compartment then, I suppose. I never thought of the bolts being in different places.” She shifted her position a little and looked straight at Poirot. “You know all about it, M.Poirot. You’re a very wonderful man. But even you can’t quite imagine what it was like—that awful day in New York. I was just crazy with grief; so were the servants. And Colonel Arbuthnot was there too. He was John Armstrong’s best friend.” “He saved my life in the War,” said Arbuthnot. “We decided then and there (perhaps we were mad—I don’t know) that the sentence of death that Cassetti had escaped had got to be carried out. There were twelve of us—or rather eleven; Susanne’s father was over in France, of course.


И наконец миссис Хаббард. А миссис Хаббард, должен вам сказать, играла в этой трагедии весьма важную роль. Благодаря тому, что она занимала смежное с Рэтчеттом купе, подозрение должно было прежде всего пасть на нее. По плану никто не мог подтвердить ее алиби. Сыграть роль заурядной, слегка смешной американки, сумасшедшей матери и бабушки, могла лишь настоящая артистка. Но ведь в семье Армстронгов была артистка – мать миссис Армстронг, актриса Линда Арден, – и Пуаро перевел дух. И тут миссис Хаббард звучным вибрирующим голосом, столь отличным от ее обычного голоса, мечтательно сказала:– А мне всегда хотелось играть комедийные роли. Конечно, с умывальной сумочкой вышло глупо. Это еще раз доказывает, что нужно репетировать как следует. Мы разыграли эту сцену по дороге сюда, но, наверное, я тогда занимала четное купе. Мне в голову не пришло, что засовы могут помещаться в разных местах. – Она уселась поудобнее и поглядела в глаза Пуаро: – Вы знаете о нас все, мсье Пуаро. Вы замечательный человек. Но даже вы не можете представить себе, что мы пережили в тот страшный день. Я обезумела от горя, слуги горевали вместе со мной… полковник гостил тогда у нас. Он был лучшим другом Джона Армстронга. – Джон спас мне жизнь в войну, – сказал Арбэтнот. – И тогда мы решили – может быть, мы и сошли с ума, не знаю… но мы решили привести в исполнение смертный приговор, от которого Кассетти удалось бежать. Нас было тогда двенадцать, вернее одиннадцать – отец Сюзанны был, разумеется, во Франции. 
 First we thought we’d draw lots as to who should do it, but in the end we decided on this way. It was the chauffeur, Antonio, who suggested it. Mary worked out all the details later with Hector MacQueen. He’d always adored Sonia—my daughter—and it was he who explained to us exactly how Cassetti’s money had managed to get him off. “It took a long time to perfect our plan. We had first to track Ratchett down. Hardman managed that in the end. Then we had to try and get Masterman and Hector into his employment—or at any rate one of them. Well, we managed that. Then we had a consultation with Susanne’s father. Colonel Arbuthnot was very keen on having twelve of us. He seemed to think it made it more in order. He didn’t like the stabbing idea much, but he agreed that it did solve most of our difficulties. Well, Susanne’s father was willing. Susanne had been his only child. We knew from Hector that Ratchett would be coming back from the East sooner or later by the Orient Express. With Pierre Michel actually working on that train, the chance was too good to be missed. Besides, it would be a good way of not incriminating any outsiders. “My daughter’s husband had to know, of course, and he insisted on coming on the train with her. Hector wangled it so that Ratchett selected the right day for travelling, when Michel would be on duty. We meant to engage every carriage in the Stamboul-Calais coach, but unfortunately there was one carriage we couldn’t get. It had been reserved long beforehand for a director of the company.


Сначала мы думали бросить жребий, кому убить Кассетти, но потом нашему шоферу Антонио пришла в голову мысль о суде присяжных. А Мэри разработала весь план в деталях с Гектором Маккуином. Он обожал Соню, мою дочь… это он объяснил нам, как Кассетти с помощью денег улизнул от расплаты.
   Немало времени ушло на то, чтобы осуществить наш план. Сначала нужно было выследить Рэтчетта. Это в конце концов удалось Хардману. Затем мы попытались определить на службу к Кассетти Гектора и Мастермэна или хотя бы одного из них. И это нам удалось. Потом мы посоветовались с отцом Сюзанны. Полковник Арбэтнот настаивал, чтобы нас было ровно двенадцать. Ему казалось, что так будет законнее. Он говорил, что ему претит орудовать кинжалом, но ему пришлось согласиться с тем, что это сильно упростит нашу задачу. Отец Сюзанны охотно к нам присоединился. Кроме Сюзанны, у него не было детей. Мы узнали от Гектора, что Рэтчетт вскоре покинет Восток и при этом обязательно поедет Восточным экспрессом. Пьер Мишель работал на этом экспрессе проводником – такой случай нельзя было упустить. Вдобавок тем самым исключалась возможность навлечь подозрения на людей, не причастных к убийству. Мужа моей дочери, конечно, пришлось посвятить, и он настоял на том, чтобы поехать с ней. Гектору удалось подгадать так, чтобы Рэтчетт выбрал для отъезда день, когда дежурил Мишель. Мы хотели скупить все места в вагоне СТАМБУЛ – КАЛЕ, но нам не повезло: одно купе было заказано. Его держали для директора компании. 
 ‘Mr. Harris,’ of course, was a myth. But it would have been awkward to have any stranger in Hector’s compartment. And then, at the last minute, you came. ...” She stopped. “Well,” she said, “you know everything now, M. Poirot. What are you going to do about it? If it must all come out, can’t you lay the blame upon me and me only? I would have stabbed that man twelve times willingly. It wasn’t only that he was responsible for my daughter’s death and her child’s and that of the other child who might have been alive and happy now. It was more than that: there had been other children kidnapped before Daisy, and there might be others in the future. Society had condemned him—we were only carrying out the sentence. But it’s unnecessary to bring all these others into it. All these good faithful souls—and poor Michel-and Mary and Colonel Arbuthnot—they love each other. ...” Her voice was wonderful, echoing through the crowded space—that deep, emotional, heartstirring voice that had thrilled many a New York audience. Poirot looked at his friend. “You are a director of the company, M. Bouc,” he said. “What do you say?” M.Bouc cleared his throat. “In my opinion, M. Poirot,” he said, “the first theory you put forward was the correct one— decidedly so. I suggest that that is the solution we offer to the Jugo-Slavian police when they arrive. You agree, doctor?” “Certainly I agree,” said Dr. Constantine. “As regards the medical evidence, I think—er—that I made one or two fantastic suggestions.” “Then,” said Poirot, “having placed my solution before you, I have the honour to retire from the case. ...”
 Мистер Харрис – это конечно же выдумка чистейшей воды. Видите ли, если бы в купе Гектора был посторонний, это нам очень помешало бы. Но в последнюю минуту появились вы… – она запнулась. – Ну что ж, – продолжала она. – Теперь вы все знаете, мсье Пуаро. Что вы собираетесь предпринять? Если вы должны поставить в известность полицию, нельзя ли переложить всю вину на меня, и только на меня? Да, я охотно проткнула бы его кинжалом и двенадцать раз. Ведь он виновен не только в смерти моей дочери и внучки, но и в смерти другого ребенка, который мог бы жить и радоваться. Но и это еще не все. Жертвами Кассетти были многие дети и до Дейзи; у него могли оказаться и другие жертвы в будущем. Общество вынесло ему приговор: мы только привели его в исполнение. Зачем привлекать к этому делу всех? Они все верные друзья – и бедняга Мишель… а Мэри и полковник Арбэтнот – ведь они любят друг друга…
 Ее красивый голос эхом отдавался в переполненном вагоне низкий, волнующий, хватающий за душу, голос, многие годы потрясавший нью-йоркскую публику.
   Пуаро посмотрел на своего друга:
   – Вы директор компании, мсье Бук. Что вы на это скажете? Мсье Бук откашлялся:
   – По моему мнению, мсье Пуаро, – сказал он, – ваша первая версия была верной, совершенно верной, И я предлагаю, когда явится югославская полиция, изложить эту версию. Вы не возражаете, доктор?
   – Разумеется, – сказал доктор Константин, – а что касается… э… медицинской экспертизы, мне кажется, я допустил в ней одну-две ошибки.
   – А теперь, – сказал Пуаро, – я изложил вам разгадку этого убийства и имею честь откланяться.



Телефон: 8 (900) 277-16-68
E-mail: kochnev@gmail.com
Адрес: sanadrian215
Карта сайта